"...И долго буду тем любезен я народу,

что чувства добрые я Лирой пробуждал... "

А.С. ПУШКИН

 

ПЕТЕРБУРГ

ЛИТЕРАТУРНЫЙ

-

ПАМЯТИ

ПОГИБШИХ ЖУРНАЛИСТОВ

 Сайт писателя Ольги Юрьевны

ЛАНСКОЙ

БЕСЫ

 

Здравствуй, здравствуй, 21-й век, гори ты синим пламенем!

Вот, ведь чем всеобщий разврат обернулся: пришли головорезы.

У них — ни стыда, ни совести.

В них — ничего человеческого.

Это бесы во плоти. 

Но легче ли от этого тем, чьи головы они отрезают?

Режут садистки, с удовольствием, наотмашь.

Под кинокамеры.

Мужики, нет, БЕСЫ, закутавшие свои морды в женские платки да капюшончики, отрезают людям головы!

Алло! Это чей кошмарный сон? 

Не сон?!

Так из какой щели Ада они вырвались на землю, скажи мне все ведающее ФБР-FBI, или как вас там?

Это твои детки? Забери их к себе и не выпускай из клеток, слышь, Омериго?

А что касается бесов, они, может, и не мужики вовсе.

Но Господь разберется.

От Него под тряпицу не скроешься.

 Санкт-Петербург

 

Юнна МОРИЦ

 

УКРАИНЫ БОЛЬШЕ НЕТ

 

Украины больше нет.

В ноздри гарь сожжённой плоти

Под прицелом адских сотен –

Содрогнулся белый свет.

Украины больше нет.

Больше нет и украинцев.

Лишь каратели, убийцы.

Жёлто-синий жуткий цвет.

Украины больше нет.

 

Галичане есть, фашисты,

Есть безумцы, есть баптисты.

От людей лишь силуэт.

Украины больше нет.

Только боль другим и горе

В геноциде и терроре.

Только мука. Только бред

Украины больше нет.

 

2 мая 2014

 

 

ПРОЗА

 

ПУБЛИЦИСТИКА

 

ПОЭЗИЯ

 

АУДИО- ВИДЕО- КНИГИ

 

ИНТЕРВЬЮ АНТОНА ТАЛАЛАЕВА

С РУССКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ:

 

 Владимир КРУПИН

 

А.А. ПРОХАНОВ

 

ШАРЛОТТ (рассказ)

 

Самое большое счастье – это проснуться в тишине. Вы когда-нибудь слушали, как спит Город?

Так спала однажды Шарлотт, примчавшаяся к нам внезапно откуда-то из своих бесконечных скитаний по странам и континентам новомодного Парижского фотомастера.

– Я в Петербурге, – сказала она по телефону. – Я очень устала.

– Так давай к нам!

Я всё ещё не могла привыкнуть к ее осовремененному французскому. Меня удивляло, что она понимает меня, поскольку мой французский наверняка был из бабушкиного сундучка, и мало, кто из современных французов не чувствовал этого.

Наверное, это похоже на вологодский чудный говор, где каждая фраза – строчка из песни. Или старомосковский, на котором говорили сестры и дядья моего отчима, да от которого он сам никогда так и не отвык.

Шарлотт отказалась от завтрака:

– Я ничего не хочу. Я так устала.

Я постелила ей в гостиной на старом мягком диване и сказала – ложись и спи, пока не выспишься.

Мы ушли к себе, занялись своими делами и совсем забыли про Шарлотт, когда она вдруг, деликатно постучав ко мне, нарисовалась на пороге, счастливо улыбаясь. Она проспала почти сутки.

– Ну как ты? – спросила я. – Выспалась?

Comme un bébé! – прощебетало в ответ.

И к этому уже ничего нельзя было добавить.

 

Так спит сегодня утром Санкт-Петербург.

Сегодня – Родительская Суббота…

 

Ольга Ю. Ланская,

Санкт-Петербург

 ***

ПОГИБЛИ...

 

Потерянное свидетельство о смерти Орхана Джемаля нашлось у авиакомпании Air France https://static.newsru.com/v2/img/icons/share.gif

время публикации: 9 августа 2018 г., 20:13 | последнее обновление: 9 августа 2018 г., 20:14

Орхан ДжемальПохороны Орхана Джемаля

Свидетельство о смерти убитого в Центральноафриканской Республике журналиста Орхана Джемаля, потерянное при перевозке тела, нашлось у авиакомпании, осуществлявшей транспортировку. Об этом ТАСС сообщила официальный представитель Следственного комитета РФ Светлана Петренко.

Ранее друг Джемаля Максим Шевченко на своей странице в Facebook сообщил, что заключение о смерти журналиста, подписанное консулом РФ в ЦАР, потерялось. "Авиакомпания Air France, воздушным судном которой в Российскую Федерацию были доставлены тела убитых в Центральноафриканской Республике журналистов, вчера предоставила СК России документы, в том числе свидетельство о смерти Орхана Джемаля. Документ будет выдан следователями вдове журналиста по ее требованию", - сказала Петренко.

Ранее предположение о том, что документ был потерян именно авиаперевозчиком, высказала официальный представитель МИД РФ Мария Захарова. "Думаю, потерял перевозчик, так как без этого документа тело не пропустили бы в и из Парижа", - написала Захарова в социальных сетях.

31 июля посольство России в ЦАР сообщило о гибели трех человек в районе города Сибю к северу от столицы страны. В МИД РФ позднее информировали, что при убитых, чьи тела были обнаружены 30 июля, найдены журналистские документы на имена Кирилла Радченко, Александра Расторгуева и Орхана Джемаля. Они оформляли свой въезд как туристический.

Досье NEWSru.com :: СМИ :: Журналисты :: Гибель

Подробнее: 
https://www.newsru.com/russia/09aug2018/dzhemal.html

 

 ***

 

 НОВЫЕ КНИГИ

Скачать, читать некоторые из моих новых книг

Вы можете здесь, в формате PDF

 

Ольга Ланская. "2014". (История одного года)

Санкт-Петербург

ISBN: 978-5-4386-0673-4, СПб, "Своё издательство", 2014, с.272

  

 

Ольга ЛАНСКАЯ. "ФАСЕТОЧНЫЕ ГЛАЗА НОЧИ",

Санкт-Петербург

ISBN 978-5-4386-O230-9 СПб, "Своё Издательство", 2014, 310 с.

 

 

 

 Антон ТАЛАЛАЕВ. ТЕРНОВЫЙ МОЙ ВЕНЕЦ.

(Повести, рассказы) ИЗДАНО ПОСМЕРТНО

Санкт-Петербург

ISBN 978-5-4386-0059-6, СПб "Своё издательство", 2012, 320 с.

 

 

 

  

Ольга Ланская. ПОСЛЕДНИЙ ШАМАН.

ISBN 978-5-4386-0066-4 СПб. "Своё Издательство" 2012, 332 с.

 

 

 МАЛАХИТОВАЯ ЖИЗНЬ (Дневник Петербурженки)

ISBN 978-5-4386-0165-4 СПб, "Своё Издательство", 2013, 376 с.

 

   

 

IVANNA - "Вильнюсские листы"

СТИХИ (PDF)

ISBN 978-5-4386-0065-7 СПб, "Своё Издательство" 2012, 246 с.

 

 

 

 СОЛНЕЧНЫЕ ПОЛЯНЫ. Ольга Ю. ЛАНСКАЯ

(Бабушкины сказки)

 

sol_poliany.jpg

 

 

"Малахитовая Жизнь-2"

 (Дневник Петербурженки-2)

 Малахитовая жизнь, она, хоть и не малохольная, но особая, петербуржская. То золотой змейкой по зеленому бархату мелькнёт, со слезой горючей, как шитьем бриллиантовым, по черной судьбе разольется. Потому, что – Петербург. Живем в Петербурге, и жизнь у нас соответственная.

 

 Olga_Lanskaja-Malahitovaja_Zhizn-2.jpg

 НОВЫЕ КНИГИ

 

ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ТАЛАЛАЕВА

И СЫНА НАШЕГО Антона Сергеевича

 

ГРОЗДЬ ВИНОГРАДА

 

 

ЦАРСКИЕ АЛЛЕИ

                                      

 

ТРИЛОГИЯ: "На руинах Империи"

 

 

НЕТ НИЧЕГО ХУЖЕ НЕДОБИТОГО ВРАГА

Ольга Ланская

Санкт-Петербург

Я простая русская женщина с двумя высшими образованиями, что не редко для большинства советских людей, свободная, независимая ни от кого, кроме детей, мужа, Родины, могил предков да памяти о них.

Она у меня в генах, эта память.

Я в каждом Дворце, пусть  он хоть 300 лет назад построен, следы их вижу и различаю.

Но это так, к слову.

 По нынешним мартовским дням ведут меня Югом России горючие слёзы, да такие, что, хоть встать, да уйти в Фонтанку по самую макушку. И не возвращаться.

Не возвращаться.

 Потому, что если остановимся мы на Крыме, на скале этой нашей любимой и древней, а дальше не пойдем, погибнет не только Юг России, не только Малороссия и русины, Карпатская Русь.

Вся Русь Великая погибнет.

Потому, что нет ничего хуже недоосвобожденной Родины и недобитого врага.

Ничего!

 

Потому, что он обязательно вернется и напомнит, что зря вы его пожалели.

Не вам, так детям вашим, или внукам, или их внукам напомнит. Как сегодня. В эти слёзные мартовские дни, когда хочется выйти из дома, спуститься по косогору к черной речке, по которой хлещет косыми прядями белый снег, войти в неё и идти, идти до тех пор, когда вернуться будет уже невозможно. Потому,  что есть НЕЧТО, с чем никогда не смирится русское сердце.

 

Россия - это не торт, который так весело резали "Взглядовцы" Саши Любимого, Россия - не кость для бездомных псов.

Россия - это больше, чем космос. И никому не дано ее проглотить.

 

Никому! Сколько бы людских судеб ни сгорело, а она будет.

Она будет, понимаете вы это, вы, запрещающие на Киевской Руси русский язык? Вы, которые и до звания "человек" не дотянулись. Генная поломка - серьезная вещь. Но сейчас - не время лекарей.

Сейчас время - Руси.

Великой Руси.

Так я думаю. Так кажется мне. Так чувствуется…

 

Об авторе 

Член Российского Союза писателей, СЖ, Ассоциации Выпускников СПБГУ-ЛГУ Ольга Юрьевна Ланская (полное имя - О.Ю. Талалаева-Ланская) - автор рассказов, стихов, трилогии "На руинах Империи", документальной повести "Поле в Хибинах", сборника стихов "ВИЛЬНЮССКИЕ ЛИСТЫ", опубликованном в книжке под псевдонимом "IVANNA" (здесь мы впервые использовали опыт великих наших мистификаторов! - до сих пор это было моей тайной).  Победитель литературного конкурса "Горгиевская лента", посвященного 70-летию Победы над гитлеровской Германией (2014), финалист литературного международного конкурса "НАСЛЕДИЕ" (2015), отмечена дипломом конкурса "Русь моя", посвященного Сергею Есенину (2016 г.). .

 

 

 

©ПЕТЕРБУРГ ЛИТЕРАТУРНЫЙ

 

 ©ПАМЯТИ ПОГИБШИХ ЖУРНАЛИСТОВ

 

 Автор вправе высказывать личное мнение, не всегда разделяемое редакцией журнала.

Все публикации находятся под охраной Закона об авторских правах. Вынуждены напомнить людям нечистоплотным, что сайт существует с 2000 года, кража его доменного имя непристойна и иначе, как воровство, не расценивается. (Редакция сайта "Петербург Литературный – Памяти погибших журналистов")

 

Ольга Ю. Ланская | Создайте свою визитку

 

 

 

 

 

Яндекс.Погода

 

 

 

 

Портал учрежден Министерством иностранных дел России

 

Русский век: портал российских соотечественников

 

16.03.2015

Елена Ефимова

Государственная программа переселения | Культура | Я вернулся в Россию

 

«Нам Вселенную подавай, не меньше!»

Ольга Ланская – член Российского Союза писателей. Работала в газетах «Полярная правда», «Кировский рабочий», «Советская Литва». Член Союза журналистов. Автор более десятка сборников прозы («Последний шаман», «Поле в Хибинах», «Малахитовая жизнь», «Солдатские вдовы», «Фасеточные глаза ночи», «2014» и др.), многочисленных очерков, эссе,   публицистических и поэтических произведений.

Живет  и работает в Санкт-Петербурге.

Буквально на днях Ольга Юрьевна была награждена дипломом номинанта национальной литературной премии «Писатель года» 2014 и по решению Большого жюри включена в число финалистов конкурса. Портал «Русский век» от души поздравляет финалиста и надеется, что творчество Ольги Ланской станет близко и дорого тем нашим соотечественникам, которые любят и ценят настоящую литературу.

 ***

 - Ольга Юрьевна, у вас за плечами – огромный опыт журналистской и писательской работы, Вы трудились и жили и на крайнем Севере, и на западной окраине Советского Союза, в Литве. Вы видели жизнь такой, какая она есть, без прикрас; писали, конечно, и о радостях, и о буднях, о том, чем жила наша страна. И вот страна распалась – совершилась «величайшая геополитическая катастрофа ХХ века» (В. Путин). Чем для Вас отозвалась эта катастрофа?

 

 – Он очень верно сказал, наш Путин. «Величайшая геополитическая катастрофа».

Трижды за одно столетие Россию разрывало сверхъестественным, адским взрывом, после которого на нашей земле, казалось бы, ничего живого уже не могло остаться.

А ведь нет!

Уже сейчас, когда вернулся кусочек древней нашей земли – Крым, это можно сказать. Сейчас, когда море, называвшееся Русским еще в IX  веке, и только в XV – то есть спустя века! –  получившее от пришлых турок прижившуюся кличку «Карадениз»  –  Черное  море, почти целиком оторванное от нас катастрофой, снова стало хотя бы в этой части русским. 

Можно сказать, что и на этот раз cилы разрушающие промахнулись. Знаю, как трудно будет России –  а значит, всем нам – исцелять эту рану, не нами нанесенную русской земле, рану былого разрыва с Крымом.

Очень трудно.

Вон, какой вой и визг вскинулся вокруг этого счастливого для нас события.  Но мы должны это сделать – исцелить рану.

Это будет справедливо. По-русски, по-божески. Потому, что благодаря этому счастливому действу крымчане избежали страшной судьбы русских в Донбассе, Луганске, на всей, зараженной, как черной оспой, национализмом  Украине.

  - Вы рассказывали, что в 1989-м году покинули Вильнюс – просто закрыли квартиру и ушли. И больше никогда не возвращались. Но тогда ведь еще не распался Союз, так что же вынудило Вас оставить республику, которую многие до сих пор считают одной из «витрин» СССР, тихим, мирным и благополучным мирком. Невыносимой стала жизнь при националистах, при «Саюдисе»?

 

– «Саюдис»… Подвижка… Меня ведь звали туда, а я смеялась, когда коллега из литовской «Тиесы» («Правды») призывала меня в его ряды. Мы думали, это временное помутнение. Как пришло, так и уйдет…Но летом 1989 года литовская Компартия вышла из состава КПСС.

Вся.

Из московского ЦК пришло распоряжение – выходить. Тогда в партии еще была дисциплина. Все республиканские компартии подчинились.

Это означало, что Советского Союза фактически не стало. Стержень страны был выдернут, она не могла после этого устоять. Ноги были уже перебиты.

Но… инерция восприятия…

Поэтому одни думали, что за этим приказом – какой-то высший смысл, и вскоре всё объяснится, а кое-кто уже потирал руки в предчувствии «счастливой судьбы» бизнес- рая.

Их убедили, что рай этот возможен только вне России.

А для нас, русских, отрыв от России был немыслим.

Видите ли, есть в большинстве русских некая  глубинная, не всегда артикулируемая, но существующая в потаенных уголках души, с молоком матери впитанная связь с Родиной.

Нам тесно в хуторских образованиях.

В русских тысячелетиями живет такая свобода, такая вольность, такая раскованность, от каких - и крепость, и слабость, и стойкость, и бунты…

Мы внутренне очень общинный и очень свободный народ.

Нам Вселенную подавай, не меньше.

Но обязательный центр этой свободы всегда – Россия.

Без нее ни свободы, ни счастья.

У каждого народа есть такой мистически связующий центр.

Для нас это – Россия. От печки, где пешком под стол ходил, до звезд.

Вы думаете, это Гагарин в космос летал? Нет! Мы с ним рядом были. Это мы в космос летали…

А в Литве – сытой, благополучной, легко живущей Литве - все мы стали нацменьшинством.

Особенно остро на перемены отреагировали дети.

Они перешли на русский язык. Стали отказываться от общения на литовском.  Доходило до драк… 

Это было очень серьезно. Так что, остаться за гранью России на роли людей второго сорта было просто невозможно.

Мы думали, уходим ненадолго.

Я даже вещей с собой не смогла взять.

Такая сложилась ситуация.

Прямо из редакции, в одном костюмчике с сумочкой через плечо, где диктофон и журналистское удостоверение. Дети уже были в России. Думали, на полгодика. Оказалось – навсегда.

 - Вы вернулись в Ленинград – тогда еще это был Ленинград. Но теперь подчеркнуто называете себя петербурженкой, а свою прозу – петербургской. Да, она именно такова, она продолжает традиции Серебряного века русской литературы. Для меня вашим предтечей является Алексей Ремизов, Вы тоже смотрите на мир «подстриженными глазами»…

  – Я не смотрю, я скорее слушаю мир. Огромный поток информации. Он идет ко мне. Из таких глубин! Это – отдельная тема.

А проза моя не от Серебряного века идет, а от протопопа Аввакума да летописей. Ну, и XIX, петербургский век.

Но главное – от самого Санкт-Петербурга. Это – если попытаться «препарировать»…  Да зачем?

 - Вы – автор  многих книг и даже сами затрудняетесь сосчитать, сколько же их написано. Но мне кажутся очень и очень значимыми трилогия «На руинах Империи» (вышла в свет первая ее часть, «Петербург») и появившаяся в начале этого года «2014» – образец великолепной дневниковой прозы, ее название  говорит само за себя; это  – отражение в душе художника тех событий, которые потрясли нас в прошлом году и продолжают, увы, потрясать и сегодня.

    Украина… Для многих кровавые события на Украине, в Донбассе оказались неожиданностью. А для Вас? Вы предчувствовали, что 1991-й год прорвется вот так?

 – Нет. Даже после безумия, пережитого нами в свое время в Литве, после шока от встречи с первым проявлением национализма, я никогда не предполагала, что человечество может так деградировать.

Не всё, но определенная часть его.

Полная деградация «нацгвардий» –  душевная, интеллектуальная, нравственная.

Захват власти в Киеве через хитрость, ложь, кровь и последовавшие за тем изуверства…

 

Создается впечатление, что из темных глубин африканских джунглей – да простит меня Африка! – выплеснулась зомбированная нечисть и зубами вцепилась в плоть Украины.

И стоит хруст от обгладывания детских пальчиков.

И стон, который вурдалаки не слышат и не понимают.

 

 - «На руинах Империи», падение СССР – тема непопулярная. Очень немногие писатели решаются рассказать о том, что этому предшествовало и о том, чем все оборачивается спустя 24 года. Почему Вы решились взяться за эту тему?

 

 – На руинах черти водятся.

Бесы.

И о другом мире – мире святых – они уже и забыть рады.

Но он существует.

Как написано в нашем «Символе Веры», мир видимых и невидимых…

Во времена таких Катастроф, которые переживает Россия, мир невидимых воплощается в реальные персонажи – не могу называть их людьми, –  бесстыдно пляшет и  ликует, полагая, что пришло его время. И – ошибается. 

Книга об этом, хотя в основе ее криминальная история – убийство всего одного человека.

После 2014-го говорю это – одного.

К чему это приводит, демонстрирует сегодня украденная у народа Украина. Независимого от того, понял народ это, или еще нет.

 

 – «Мир, мир, а мира нет», – говорил пророк Иеремия. Почему для нас нет мира? Только ли внешние силы виноваты в этом? Может быть, мы все еще продолжаем бороться сами с собой? И если да, то какова цель этой борьбы и к чему, как Вам видится, мы должны, в конце концов, прийти, к чему вернуться?

 

– Мне одна женщина рассказывала, как в Бразилии на просьбы наших путешественников сплясать для них что-нибудь «бразильское», их попросили сначала сплясать что-нибудь русское.

Ну, ломаться они не стали и пошли по комнате «Барыней».

Женщина павой выступает, чуть плечиком поведет, платочком махнет, а мужчина вокруг нее павлином таким гордым: глядите, мол, какая у меня павушка-то!

Так вот, когда они танец свой закончили, одна бразильянка и говорит: «Поняла я сегодня, в чем вы, русские, ни на кого не похожи. Вы душой танцуете, а мы задом

Посмеялись все.

А ведь правильно подметила бразильянка! И танцуем, и любим душой.

Есть у человечества ценности высшего порядка. Это, как говорят у нас, с головы до пояса.

А есть низшего – те, что ниже.

После перестройки-перестрелки последние даже у нас, в России, стали во многих особях преобладать. К чему это приводит, Украина в 2014-м показала всем нам.

Мы не с собой боремся. Мы с озверением человека не согласны.

Мы не хотели бы бросить в эту топку поколения русских, бросить и сжечь в ней свое будущее.

Мы не согласны с аннигиляцией человека.

Я говорю не только об этнических русских, а обо всем русском мире, который собрала за века под свою охранную сень Россия. Помните, у Пушкина: «Всяк сущий в ней язык…».

 

- Совсем недавно Вы писали: «Придет время, и мир заселят новые люди. Они будут чище, красивее и добрее. И среди них будут одиноко и неслышно бродить те, кто еще помнит нас и это страшное время. Время, вобравшее в себя столько человеческого горя, что вынести его почти невозможно. Но кто-то еще будет помнить о нем, когда нас уже не будет.».

«Новые люди будут чище, красивее, и добрее», - что заставляет Вас верить в это?

 

– Неизбежность. Так было всегда: бесов изгоняли из людей и вселяли в стадо, которое поневоле, лишившись своего образа, разума и воли, бросалось в море-озеро, тонуло в нем… И люди очищались от скверны.

Эта древняя притча о том, что поколения людей, сменяя друг друга, только потому и населяют еще эту Землю, что им всегда удавалось, как это ни сложно, руководствоваться высшими ценностями, стоящими на пласте культуры предшествующих поколений.

И, как говорит моя знакомая матушка Серафима, пока остается на земле хоть один молящийся Богу человек, земля не опустеет. И не озвереет.

На этом вся наша русская культура века стояла и многие атаки выдержала. Выдержит и эту.

 

http://www.ruvek.ru/?module=articles&action=view&id=9612

 

ОКТЯБРИ, ОКТЯБРИ…

 

Елена ЕФИМОВА,

Санкт-Петербург

 

Октябрем все началось, октябрем и кончилось.

21 октября, ровно 14 лет назад, началась наша жизнь с Валерой. Был сияющий октябрь, такой же, как и в этом году. Мы гуляли в Межапарке, ездили на взморье в Вецаки, и говорили, говорили... О чем могут говорить влюбленные? О рижском ОМОНе, например. И об Интерфронте. И о том, как ушел отряд из Латвии, не сдав оружия, не свернув знамен; ушел, став легендой. И о том, кто кого предал тогда, в 91-м, и о том, что же делать нам, "гражданам бывшего СССР", оказавшимся вдруг на чужбине.

А жили мы на улице Гауяс, прекраснейшей улице на свете, усаженной старыми липами, которые почти соединялись ветвями...

 

Пока ты спишь, ты облако, ты небо.
Проснешься, проливаешься дождем.
Я двадцать лет почти с тобою не был,
Теперь целую бережно в плечо.
 

Сползла рубашка, открывая свету
Округлость плеч, молочность бытия.
Ведь нас по одному на свете нету,
Мы — это ты, когда с тобою я.
 

На Гауяс живем, как на реке:
Струятся люди, корабли машины,
И в тумбочке — квартирном рюкзаке —
Хранятся книги, розы, апельсины.
 

Когда трамвай огнями промелькнет,
Спеша гулять вечерним Межапарком,
Нас Гауяс встречает, кошкой льнет
И
зажигает в кухне свет неярко.
 

Мы доживем однажды до весны,
Деревья зацветут по берегам потока,
Но всех нежнее расцветешь здесь ты,
Следя за мной из отворенных окон.
 

И я приду! Какая благодать —
Замков не открывать и не стучаться,
В твои глаза торжественно вступать,
К твоей груди улыбкой прикасаться.
 

Река течетна не иссякает,
Живой водой наш омывает дом.
И пусть никто другой о том не знает —
На Гауяс, как на реке, живем.

 

...Трудная это была жизнь, но и радостная, - потому, что мы всегда были вместе и всегда - заодно. Помню, как я искала материалы, а Валера снимал фрагменты для документального фильма "Русская Латвия" - фильм так и не был снят по вполне понятным причинам. Но Валера написал статью "Русская Латвия" - до этого мало кто публично говорил о том, что русские в Прибалтике не пришлые, не оккупанты, что это - наша земля. "Ливония была, есть и будет нашей" - вот лейтмотив "Русской Латвии" (кто помнил тогда о том, что писал это Иоанн Грозный Стефану Баторию...)
"Русскую Латвию" продолжили другие, историк Игорь Гусев написал книгу; кажется, сняты и фильмы, и передачи. Но это было потом.
Автор, как принято выражаться, "идеи" не упоминался - а Валера всегда шутил, что и не надо. Пусть все пользуются, он еще придумает, лишь бы идеи жили. И придумывал! Он не жадный на идеи был, Валера. Ему важно было, чтобы народ знал правду и жил с этой правдой, а авторское право... "Мы еще придумаем".
Потом мы решили сделать свой портал - Народный портал Русского движения жителей Латвии. (Доменное имя потом присвоила себе организация ЗаПЧЕЛ, используя его и по сей день, портал же сломали недруги.)

Ресурс сделали энтузиасты, статьи писали энтузиасты, найденные в Сети, а это трудно - найти девять авторов, готовых работать бесплатно, ради идеи, наполняли мы с Валерой и наши друзья. Грозен был Иванов, ох, как не любили его враги. (Иванов - валерин псевдоним, он под ним публиковался в Латвии и долго еще и в России).
И вот так писали-писали мы о русских и России, а потом поняли, что другой страны для нас нет. И решили уехать.
Когда некоторые соратники узнали о том, что мы уезжаем, на нас вылилось море нехороших слов - вы, де, предатели, оставляете русские рубежи, надо стоять до конца..стория показала, кто был прав.

Третьего октября 2005 года мы уехали из Латвии. Помню, как пересекли границу ночью, как не прозвучали фанфары, не зажглись прожектора и никто не сказал нам : "Добро пожаловать домой".

Но мы были на Родине!

Питер, Вырица, Оредеж...

4 октября в нашей семье всегда было праздничным днем. Гуляя в саду, любуясь огромными елями, теми далями, которые открываются за ними, мы всегда говорили, главное - это то, что мы дома. И этот дом у нас никто никогда не отнимет.
И было счастье - Валера смог писать книги. Он всегда об этом мечтал. И я говорила, чтобы писал, чтобы использовал возможность, которую дал Господь, чтобы не мучился поисками работы, которой, конечно, не было поначалу.

Работа над романом "Виновны в защите Родины" отняла у Валеры много сил. Он спешил закончить, говорил, что не доживет до окончания книги. Тогда у него стало болеть сердце, тогда он стал задыхаться... Но написал. И потом написал "Август".

И вот все рухнуло. Тот же дом, сад, собаки... "Все, как всегда, но иное, чем прежде". Я одна. И никто не поздравит меня завтра с годовщиной, никто не разбудит, положив на подушку букет роз. Никто не позовет на веранду пить кофе и говорить о жизни и любви.
Мы редко говорили о смерти. Почти никогда. Так, полушутя. Помрем - похоронят, дескать.
Были вещи куда более важные - Россия и русские, наша страна и ее будущее.

 

С двадцать первого по второе октября - целая жизнь. Как сумели, так и прожили мы ее. Не совсем так, как мечтали, но - прожили.

Какая рябина была в 2014 году в саду Аничкова Дворца!

Фото – Серж Талалаев

 

Литературная газета

 

Ольга Ланская

А ночью шёл дождь...

 

Темно. Так темно, что, кажется, само утро ещё спит.

Выглянула в окно – плитки двора черны и влажны – видимо, дождь прошёл.

 

То-то спалось нынче, как на облачке. Или где-нибудь в Саянах, чуть выше трёх тысяч метров, где уже нет ни комаров, ни прочей таёжной гнуси, а трава зелена, как на альпийских лугах. До одурения.

И воздух напоён такими лесными настоями, какие только и бывают в горах на высоте, где лес уже позади, а до заснеженных гольцов ещё добрая пара километров.

А всего-то – дождь ночью прошёл.

 

Омыл декабрьский спящий Санкт-Петербург, освежил всё ещё зелёные газоны.

И задышал Великий город свежестью далёких лесов и не загубленных глупыми людьми дворцовых парков.

Так же, как в то давнее летнее утро, когда жив был ещё попугай – зелёный наш Кирилл Владимирович. А я всё улыбалась, погруженная в своё горе, никого вокруг не видя и не вычленяя из общей шевелящейся биомассы, потому что всё ждала и ждала одного-единственного из тысяч и тысяч. А вдруг!..

 

А вдруг распахнётся дверь, и войдёт сын – красивый, загорелый, сверкающий, то ли от того, что любил море, как мало кто, то ли от счастья, которое всегда в нём огоньком светилось...

 

Я всё ждала, что он войдёт и окликнет меня:

– Здравствуй, ма! Вот я и дома…

 

И годы шли, и дни, и месяцы.

 

Однажды, правда, кто-то позвонил. Было около часу ночи. И сказал голосом сына:

– Здравствуй, ма!

Я трубку сжала, слова сказать не могу, в голос вслушиваюсь... Ни жива ни мертва.

А он говорит:

– Ма, ты что, ма? Это же я, ма!

 

Словно из омута рыбиной раненной, от дна ямы ледяной ногами неживыми оттолкнувшись, вынырнула.

– Ошиблись, – говорю голосом, каким никогда ни с кем не говорила прежде.

Замороженным, ледяным, отталкивающим – медленным мёртвым голосом – солнечному, весёлому, неповторимому: «Здравствуй, ма! Это я!» – говорю, как гвозди в гроб заколачиваю:

– Вы ошиблись...

 

И, себя не слыша, знаешь, так провода гудят – где-то высоко, и прислушаться надо, чтобы гул этот услышать, – медленно произношу:

– Успокойтесь. Наберите правильно номер...

 

А у самой губы как бы занемели, не движутся, и каждое слово моё – не моё:

– Всё у вас будет хорошо. Не волнуйтесь и не спешите только...

– Ма, ты что?!

 

Родной неповторимый голос! Неповторимый....

Больше я не могла.

– Вы ошиблись, – повторила я. – Моего сына убили.

И положила трубку.

И ушла в самую дальнюю комнату, туда, где телефонный звонок не слышен. Села на диван и стала ждать.

 

– Джюниор, Джюниор! – позвала, перевернувшись вниз головой на ветке, зелёная птица по имени Кирилл Владимирович, посмотрела на меня небесно-голубыми глазами, отороченными оранжевыми ресницами.

– Нет, Кирилл Владимирович. Просто ошиблись номером.

Он всё ещё вопросительно смотрел на меня.

– Ошиблись, – повторила я.

 

Теги: Современная проза

  

http://lgz.ru/article/-22-6511-3-06-2015/a-nochyu-shyel-dozhd-/

 

 

 

ПРИТЧА

А песок на заливе обманчиво-желт. И холодные ночи в него закопались.  Им-то что? Они к снегу готовятся.

 

 …и выпал мне жребий одно выбирать: жить долго, остаться смешливой и быстрой,

или, скорчась от боли, бедой же писать, обжигая душу её огнем негасимым.

И второе я выбрала.  Счастьем звала. Потому, что по жребию был и подарок: отказавшись от жизни, вернуть навсегда человека, которого в землю забрали.

И шепнули: с лукавыми бой предстоит. Победишь - сын вернется. А нет — пропадешь с ним.

А я всё смеялась:

— С лукавыми, говоришь?

 Не знала тогда мудрого предупреждения: помни, одного повалишь, на его месте шесть выскочат.

Потому и битва наша так долга…

 

(Ольга Ю. Ланская. "Царские Аллеи")

 

 Новые публикации 

(Из книги Ольги ЛАНСКОЙ: "Таежные сказы")

 Опубликовано в "Литературной Газете"

http://lgz.ru/article/gold/zelyenaya-gusenitsa-v-zelyenoy-trave/

 ЗЕЛЁНАЯ ГУСЕНИЦА В ЗЕЛЁНОЙ ТРАВЕ

(Повесть)

Глава 1. СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

 До Байкала пришлось добираться на каком-то водном трамвайчике, и мне показалось это странным. Всегда думал – отойди пару шагов от Иркутска, и вот он, Байкал.

Я смотрел на гладкую прозрачную воду,  вьющуюся белыми валунами за кормой, и вся эта затея – истратить выходные на поездку к озеру – показалась мне в какой-то миг безнадежно пустой.

 Наконец, нас довезли до какого-то нужного места, мы сошли по трапу на сухой галечный скучный берег.

В памяти за все часы пути осталась только бледная чахоточная вода да скала-камень – черная, шаманья.

Но даже разглядеть толком нам ее не дали – в планы командиров посудины это не входило. Они просто перевозили людей из пункта "А" в пункт назначения. И все. Весь Байкал.

Может быть, от парочки этих озерных пиратов заразился я странным сплином. Только вернуться в прежнее состояние, в предчувствие приключения, которое надо обязательно пережить, мне уже не удавалось.

Девчонки резвились, стараясь изо всех сил демонстрировать оптимизм и остроумие. Получалось плохо.

Да и вся эта затея – всем бывшим нашим курсом провести последние перед расставанием почти на год – два дня здесь, в сером, пасмурном от беременных тяжелыми осенними ливнями туч неуютном пространстве показалась мне обреченной.

– Не повезло с погодой, – тихо сказал Игорь, и я промолчал потому, что возразить было нечего.

У кромки воды трое мужиков варили на костре уху.

Кто-то из девчонок сразу подъехал к ним:

– А как насчет гостей? Угостите ушицей из байкальского омулька?

– Присаживайтесь, – откликнулся, не глядя, кто-то из рыбаков. – Кто же к костру не пустит?

– А к ухе?

– Само собой, – ответил мужик и выглянул из-под капюшона рыбацкого брезентового плаща. – Присаживайтесь.

– Вы к кому приехали-то? – спросил другой, мельком бросив взгляд на нашу ораву.

– Да к дяде Косте, – сказал Петр.

– Так ты Елагинских будешь?

Петр засмеялся:

– Верно, дядя Ефрем! Узнал, значит. А это мои сокурсники. Мы сегодня двоих в Москву провожаем, перевели их в ФИЗТЕХ – как гениев.

– Иркутск, значит, тесноват стал?

– Нет, скорее в Москве сибиряков маловато.

Петька белозубо скалился, и не понять было вышучивает, или так, посмеивается.

– Это да, – сказал дядя Ефрем. – В войну Москву-матушку Сибирь выручала, а уж в мирные-то дни того проще.

Ведро хоть и велико было, но для всех явно маловато.

– Ты, Петь, сходи за ведром к Косте.

– А рыба?

– А что – рыба? Не Байкал ли у твоих ног плещется?

Засмеялся Петр, сказал что-то подружке и исчез.

Зося была девушка серьезная и инициативная, быстро организовала сокурсниц, и счастливо крикнув нам на ходу:

– На сеновале ночевать будем! Всю зиму в Москве вспоминать будете! – пошла со стайкой подруг к длинному, похожему на старый деревянный барак, дому, с высокой, крытой не то корой, не то древней дранкой крышей.

– Пошли сеновал готовить, – сказал Игорь, и в голосе его не было никаких красок. Одни сумерки.

И тут мы увидели зрелище.

 Бесшабашная наша Зойка, стоя у кромки Байкала, разулась и принялась стягивать с себя узкие, в облипочку, джинсы, что удалось ей не без видимого напряжения, сбросила их к кроссовкам, оставленным выше по берегу, скинула штормовку и свитерок и в одном нижнем бельишке бросилась в ледяной Байкал.

– Наклюкалась уже, – холодно произнес Игорь и отвернулся.

Рыбаки и усом не повели – не их, мол, дело за городскими девками присматривать, а подружки только подзадоривали, пытаясь горячо отговорить.

День гас стремительно. Народ потихоньку все веселел.

– Тебе не кажется, что нам пора? – спросил я у Игоря.

– Пожалуй, – сказал он. – Тут и без нас замечательно.

– А как же рассвет над Байкалом? – неудачно съязвил я.

– Не в этот раз, – отрезал Игорь.

 До Иркутска нас довезли быстро и без приключений. Попутных машин оказалось немало, и я подумал, увидев огни родного дома, что хоть с этим нам повезло.

Но если бы!

 Если бы дано было человеку заглянуть хоть на несколько часов вперед, кто знает, отказался бы я от перспективы проваляться всю ночь на чьем-то холодном сеновале, или нет. Кто знает…

 Иркутск встретил нас метелицей золотых тополиных листопадов, оглушил звучавшей ото всюду чувственной, горячей музыкой, она смешивалась с неповторимым запахом флоксов, георгин, астр, хризантем, белой резеды, окаймлявшей газоны, клумбы, балконы домов…  Словно в предчувствии близкой зимы, исходили они в ночь самыми дивными ароматами, отдавая осеннему городу все неповторимое и сокровенное, – так, будто дышали в последний раз.

И эта волшебная смесь вечерних звуков и запахов остановила нас у порога, и Игорь сказал вдруг:

– А ты помнишь? Отсюда до парка два шага. И там есть танцплощадка.

И мы, два здоровенных парня, которым до защиты солидных дипломов оставалось чуть меньше года, два взрослых человека, уже бывшие почти не здесь – билеты куплены, вещи собраны и прочее, и прочее, вдруг развернулись и пошли к берегу Ангары, где в полутемных аллеях целовались парочки, а на едва освещенной танцплощадке оркестр доигрывал последние номера своей вечерней программы.

По деревянным ступенькам мы поднялись туда, где народ еще танцевал, а скорее, собирался расходиться, и тут я увидел ее.

Не знаю, существует ли предопределенность в наших, казалось бы, интуитивных, поступках, но, видимо, да. Иначе этого бы не произошло.

Оркестр заиграл что-то древнее, но мне было все равно. Ведомый непонятно какими импульсами, я пересек всю площадку и подошел к ней.

Она стояла в плотном кольце парней и девушек – я просто не заметил, что она не одна и обнаружил это, только оказавшись напротив.

Она с кем-то разговаривала, и они смеялись, словно и не на танцплощадке были, а в своем, закрытом для всех посторонних мире. И им было там уютно.

– Простите, – сказал я ее друзьям, но она даже не услышала, она просто не увидела меня, что-то оживленно обсуждая и чему-то чисто, беззаботно смеясь.

Я видел, как высокая девушка, одна из тех, что были с нею, что-то сказала ей.

– Меня? – переспросила та, ради которой я оказался здесь. – Шутишь?

И засмеялась.

– Да нет, вот этот молодой человек… – и подруга указала рукой на меня.

Только тогда она увидела меня, хоть я был чуть ли не голову выше всех ее рыцарей.

– Да, – сказал я. – Я прошу Вас станцевать со мной.

– Вы? – почему-то удивилась она. – Но ведь сейчас – вальс!

– Да, – сказал я. – Вальс.

– Но… Никто не танцует вальсов!

– А я приглашаю Вас.

– Ну, раз так… – сказала она.

И шагнула ко мне навстречу.

Кажется, кто-то еще поддержал нас. Но мне было все равно.

– Я завтра улетаю в Москву. В полдень, – сказал я.

– А я только что оттуда, – сказала она и засмеялась, подняв ко мне лицо, словно вглядываясь в меня. – У меня кончились каникулы, и вот, я здесь!

Она опять засмеялась.

– А я уезжаю, – тупо повторил я. – Можно попробовать перенести рейс…

Она снова подняла лицо. На этот раз она не смеялась.

Я глядел, я впитывал каждую черточку этого лица, мне казалось, что уже никогда-никогда не смогу я быть без этого лица, без этого человека, о котором я ничего не знал, но это не имело для меня никакого значения.

 Как объяснить необъяснимое? Не знаю.

Может быть, если бы не Байкал с его сиреневым туманом от омулевого костра, не перспектива провести ночь на каком-то сеновале, где к тебе обязательно подкатится какая-нибудь подвыпившая подруга, "любившая тебя с детсадовского горшка", если бы мы не сбежали от всего этого в город, стонущий от любви к уходящему лету, когда все съезжаются ото всюду в стены своих альма-матер, переполняя город юностью, радостью встреч и ожиданием, того, что непременно сбудется что-то необыкновенное, если бы…

 Музыка кончилась. Я словно бы очнулся.

Проводил ее к ее группе, вернулся к Игорю. Он посмотрел на меня как-то встревоженно. А я обернулся, ища глазами ту, что только что нашел.

Ее нигде не было.

– Где она? – спросил я Игоря.

– А они все ушли, как только ты вернул им девушку.

– Куда ушли? – спросил я. – Ты видел, куда они пошли?

– Парк большой, – пытался пошутить Игорь.

И тут же поправил себя:

– Но выход из него один. Он слева. Забыл?

– Нет, – сказал я. – Пошли.

 Мы вышли из парка. Здесь было тихо и безлюдно, и одинокий фонарь, как долговязый городовой, следил за порядком в засыпающем городе.

Игорь что-то говорил. Я не слышал. 

Мы прошли еще несколько шагов, завернули за угол. Нигде никого не было. 
Одинокие прохожие скользили, как рыбы в аквариуме. Мне показалось, что еще немного, и я задохнусь от нехватки кислорода. Я тоже был рыбой в гигантском аквариуме, из которого откачивают воду, нет! – я был рыбиной в закопченном ведре, над которым плясал, завивался сиреневый омулевый туман.

 – Вон они! – тихо сказал Игорь.

– Что? – не понял я.

– Да оглянись же ты! – сказал он.

Я оглянулся.

Там, позади фонаря, из парка выходила группа ребят и девушек, и я сразу увидел ее.

Я ни о чем не думал, я ничего не осознавал, я просто увидел ее здесь, на набережной, живую, настоящую, она не была ни сном, ни наваждением, и я бросился к ней.

Я видел, что она сразу узнала меня и рванулась ко мне, и Городовой слил наши тени, а через секунду я держал ее уже в своих руках, и не было в тот миг на свете человека, счастливее меня.

 Потом мы шли по опустевшему городу. Мы держались за руки, и я что-то говорил, а она слушала и вдруг сказала:

– Так странно…

– Что? – спросил я.

– Ты говоришь: я шел, я ехал, я увидел…  Это так необычно звучит.

– Что именно? – не понял я.

Она вдруг каким-то неуловимым певучим жестом крутанулась, так, что я и не заметил, как это вдруг рука моя, только что державшая ее ладошку, оказалась пуста, а девушка уже стояла передо мной и всматривалась в мое лицо.

 – Окончания глаголов! Мне привычнее: "шла", "ехала", "видела…"

– Глаголов? – тупо переспросил я.

Я привык к иной материи. Моей жизнью была физика твердого тела, она описывалась математическими формулами… Я никогда не думал о глаголах, они существовали сами по себе, не требуя моего внимания.

Я что-то пробормотал ей про это.

– Физика… Генераторы… Чтобы побыстрее заснуть, я всегда брала учебник по физике, находила в нем статью о генераторах и сразу засыпала!

Она улыбалась, говоря все это и, одновременно развернувшись, тем же неуловимым певучим движением, вдруг оказалась снова рядом.

Я взял ее руку, и мы снова шли сквозь теплую ночь начала сентября, и она баюкала мое счастье на своих золотых тополиных крыльях.

 – Ну вот, мы и пришли! – вдруг сказала она.

– Да! – изумленно сказал я. – Это мой дом. Я здесь живу. С родителями и сестрой. Вон, угловые окна третьего этажа, видишь?

– Вот это здорово! – сказала она. – А дом рядом видишь?

Я засмеялся.

– Это мой дом! – сказала она.

 И мы смеялись, мы просто хохотали, убей меня Бог, я никогда не мог позже объяснить себе, почему.

 – Что ты завтра делаешь? – наконец спросил я.

– В шесть – байдарка, потом стадион, разминка, в 9-30 институт. И до глубокого вечера. Потом – домашнее задание и –спать. Обычный день.

– А можно мне с тобой на байдарку?

– В шесть утра? – недоверчиво спросила она.

– Да, – сказал я.

– Можно, – сказала она. – Только не опаздывать!

 Я проводил ее до дверей, подождал, пока консьержка закроет дверь, и пошел домой.

Не помню, как я взлетел на третий этаж, прошел на балкон и сел в отцовское кресло, развернув его так, чтобы видны были окна ее дома.

Заглянула мама:

– Что-то случилось?

– Нет-нет, Ма. Все нормально, – сказал я, не отрывая глаз от окон напротив.

Потом зашел отец.

– Па, – сказал я. – А нельзя ли вылет отложить хотя бы на пару суток? Ну, хотя бы до вечера.

Он тоже взглянул на окна напротив.

– Это важно?

– Да, – сказал я.

– Попробую, – ответил он и ушел, пожелав мне спокойной ночи.

 Полшестого я был уже внизу и ждал ее.

Она стремительно вышла из темной арки между нашими домами, и утреннее солнце окутало ее светящимся золотым коконом.

Я смотрел, и не мог двинуться с места. Я не мог даже протянуть ей руки.

 Все было рыжим в то ранее утро.

И небо, и город, из которого мне надо было уезжать, и вчерашняя смешливая девчонка, которая сегодня оказалась солнечно рыжей и совершенно недостижимо прекрасной, словно сотканной из лучей осени.

 

– Приветик! – ударило по мне неземным, нездешним голосом, словно невидимый небесный пианист в каком-то неосознанном наитии обрушил в тишине утра сильные свои пальцы на клавиши верхних октав, и они звучали и звучали, и я тонул в них… 

Быть может, все дело было просто в том, что я жил среди мужских голосов, они привычны были мне, как хлеб, как собственная кожа, а редкие в этом моем бытовании женские голоса говорили и мыслили общим для нас языком формул и жесткой математической логики и из общего звучания не выпадали.

И непостижимым чудом было для мня  каждое слово, произнесенное, нет – пропетое! – ею, не потому ли, что мы были с ней из разных, редко соприкасающихся миров?

А, может быть, дело было в другом? Может быть, это всего лишь какой-то особый, только ей принадлежащий, тембр голоса, а я просто попался, как начинающий меломан…

 – Пошли? – спросила она.

Я кивнул. Мне все еще казалось сном то, что она есть.

А она то ли шла рядом, то ли вела меня, то ли шла за мной, – я едва успевал разглядеть ее, так стремительно передвигалась она.

И осторожно так, чтобы не зацепить пространств ее бытования, боясь спугнуть это странное, похожее на неприрученного зверька существо, я спросил:

– Что тебе снилось сегодня, Рыжик?

– Снилось?! – изумилась она, и я увидел, как откуда-то снизу полыхнул по мне рыжий взгляд.

Но не успел я поймать его, как взгляд этот уже сместился высоко вверх и оттуда голосом флейты омыло, закружило, заколдовало так, словно оказался я под ударом горного звенящего водопада:

– Мне никогда ничего не снится!

И золотыми колокольчиками затих, замер голос, который почему-то хотелось слушать и слушать.

– Всем людям снятся сны, – мягко возразил я.

– Да нет же! – ответили колокольчики. – Я не вижу снов! Мне некогда!

 И в наказание, или в награду, золоторыжий, как утреннее солнце смех, зазвучал снова, но уже где-то за поворотом к реке, и мне стало страшно от провидческого: а ведь я потеряю ее...

 У лодочной станции было прохладно и пустынно, но каким-то непостижимым образом откуда-то появился лодочник, молча постоял, глядя на нас, а потом сказал:

– Я сейчас подберу для вас байдарку.

И исчез.

– Эта подойдет, – крикнул он откуда-то с пирса, распутывая цепи.

Еще раз прошелся по ней оценивающим взглядом:

– Мы вчера проверяли ее.

И ушел.

 Я чувствовал себя последним болваном, глядя, как управляется она с железным чудищем, то обходя стремнины, то врезаясь в них…

"Характер, – подумал я. – Два характера схлестнулись. Нет, сошлись, пожалуй… Девушка и Ангара…"

Мне казалось, я проведу здесь вечность. Но меня быстро стреножили.

– Все, – сказала девушка и передала цепь лодочнику.

 И, вот, мы идем по тихим чистым почти безлюдным улицам к стадиону.

Там уже кто-то был, ее приветствовали издалека.

– Это у нас временно, – сказала она. – Пока тепло. Снаряды вечером. И зимой мы полностью перейдем в зал.

А занятия? – спросил я.

– В 9-30.

– Тогда, мы, кажется, успеем вместе позавтракать? – сказал я.

Она взглянула на часики. Кажется, она была уже там, на стадионе, не со мной.

– Возможно! – крикнула она на ходу, обернувшись на миг, махнула мне рукой, и снова я замер, закоченел, приморозило меня к асфальту как в метель ледышку, – так остро пронзило предчувствие невероятности всего происходящего и неизбежной его кончины.

 Я пошел к отцу, выяснить, удалось ли перенести мой вылет, но пока все еще было неопределенно.

И все-таки до полудня у меня точно еще было время, и я позвонил маме:

– Как ты смотришь на то, если с нами за завтраком будет еще один человек?

Мама как-то очень серьезно сказала:

– Хорошо смотрю.

И повесила трубку.

 …Я успел перехватить ее у стадиона, и мы снова шли рядом, когда я сказал:

– Ты не против, если мы позавтракаем у нас дома? Пока все в сборе.

– А это удобно? – спросила она.

"Это необходимо", – хотел сказать я, но вовремя спохватился и ответил просто:

– Да.

 Когда мама успела напечь такую гору блинов? Впрочем, в то утро время сместилось, и я, пытаясь сегодня рассказать, многое не могу ни передать, ни воспроизвести…

Да и зачем? Не знаю.

 Я впервые привел в дом девушку. Ранним сентябрьским утром. За полдня до отлета. Наверное, для моих родных это что-то значило, не знаю.

– Знакомьтесь, – сказал я.

И с ужасом вспомнил, что даже не знаю ее имени.

– Так как зовут девушку? – заметив мое замешательство, не без ехидства спросила сестра.

– Оза! – нежно проворковала гостья. – Сокращенное от Стервоза. Как Вам удобнее, mademoiaselle!

И неотразимо улыбнулась.

 – Саша просто растерялся от твоей атаки, Валентина, – произнес вдруг обычно молчаливый мой отец. – Нашу гостью зовут Ляля.

– Как? – холодно сказала сестра. – Уже и Ляля!

– К столу, – сказала мама, вынося гору фирменных своих блинов. – Все – к столу! Ляле в институт через 15 минут.

– О, Господи! – произнесла Валентина.

Мама взглянула на нее исподлобья. Мы все знали, что этот взгляд не означает одобрения.

– Все-все, – сказала Валентина. Мне сначала с икрой!

Пока они расправлялись с блинами, и правила бал мама, я был спокоен. Мы вышли с отцом на балкон.

 – Твою девушку зовут Оля. Ляля – детское прозвище, и так ее называют в институте. Ты уже хоть понял, в каком?

Я молча кинул.

– Второй курс, экспериментальная группа. Их всего восемь человек. Факультет романских языков, кафедра переводчиков. Негласная, как ты понимаешь. Туда отбирают самых одаренных. Она изучает четыре языка плюс китайский, староста этой группы. Плюс – медицина, ну, и еще кое-что. Знание "своей" страны, например. Член сборной по спортивной гимнастике, но это ты тоже, наверное, знаешь. Она, ведь, говорила с тобой про снаряды?

Я снова кивнул.

– Откуда ты все это знаешь, па?

– Да от тебя же и знаю. А, помимо всего, Иркутск – город маленький.

Он усмехнулся.

– Ты даже во сне называл ее Ляля…

– Разве я говорю во сне? – мне стало холодно.

– Прежде – нет, – сказал отец. – Но раз прорвалось однажды…

– Да, – сказал я.

– Тебе поставят защиту, ты не против?

– Нет, – сказал я. – А как насчет рейса?

– Решают. Но… Ты уверен?

– Да, папа!

– Ясно, – как-то неопределенно произнес он. – Иди, ей пора. А то умчится, и… 

 В троллейбусе я только и делал, что смотрел на нее. Она, кажется, вообще забыла о моем присутствии, занятая своими мыслями.

По ступеням мы вошли в прекрасное здание с колоннами. Я тысячу раз видел его, но был в нем впервые. Мы стояли в    вестибюле, и, кажется, ни о чем не говорили – время шло на секунды.

Перед тем, как расстаться, я успел спросить:

– До которого часа у вас занятия?

– Последняя пара заканчивается в 13-30.

– А потом ты куда?

– В лингафонный кабинет. Часа на три. А потом – перекусить и – в спортзал.

– А где у вас лингафонный кабинет? – спросил я, не вполне отчетливо осознавая, зачем, потому что в это время я буду на высоте десяти километров от земли, в самолете, уносящем меня от нее в  вечность.

– Да здесь же! – сказала она. – На втором этаже, налево. Прости, но мне пора!

И убежала.

Там, за вестибюлем, для нас, посторонних, была закрытая зона. Туда чужих не пускали.

Как шли эти часы, пока она была там, у себя, и занималась своим, я не знаю. Я ждал звонка. Я все еще надеялся, что позвонит отец, и скажет, что рейс перенесли.

Позвонил Игорь:

– Нам пора. За тобой заехать?

– Да, – сказал я.

Времени судьба мне не оставила. Ни капли.

 Все остальное было, как во сне.

Мы приехали в аэропорт. Нас встретил сдержанный, как обычно, отец и спокойно сказал:

– Прости, я не успел предупредить тебя. Мы обменяли билет. Ты можешь лететь вечерним.

Я взял такси и помчался к ее институту, и в голове моей были только два слова: "лингафонный кабинет".

Я не думал о том, что у нее могут поменяться планы, что ее вообще может уже не быть в институте – пошла в кино, или… 

Да мало ли что происходит, когда меняются планы?

 Не знаю, как меня пропустили в святая святых  – на этажи, где шли занятия. Я просто прошел, поднялся на второй этаж, взглянул налево и сразу увидел табличку с названием. Я приоткрыл дверь.

В самом конце зала за столиком у стеллажей с книгами, прижимая пальцами к голове огромные наушники – такие обычно надевают на звукозаписи певцы – сидела она, отрешенная от всего внешнего, от чего бы то ни было, существовавшего вне этой замкнутой системы – девушки-операторы за стеклянной стеной, тексты, которые они выводили каждому в его наушники и книга перед ее глазами, которую надо было не только понять, но и запомнить.

 Было кощунственным вырвать ее из этой глубины, но у меня не было выбора.
Я прикрыл дверь и попросил девушку, вышедшую из лингафонного, вернуться и позвать ко мне "вон ту девушку в центральном ряду у стеллажей".

– Я буду ждать на лестничной площадке, – добавил я.

– Хорошо, – сказала девушка.

Я вышел на лестницу и стал смотреть в пролет, все еще не веря ни во что хорошее.

"Так не бывает" – думал я. – "Нет, так не бывает…"

И в это время услышал холодное, отчужденное, но произнесенное таким родным голосом:

– Это Вы хотели видеть меня?

 Я обернулся.

– Саша! – Зазвенело по всем лестницам и этажам здания, я видел, как вздрогнула Старшая, что-то объяснявшая в  коридоре напротив целому курсу, и они неслышно сдвинулись, исчезли.

Ее руки обнимали мою шею, она целовала мое лицо, и ее лицо было соленым от слез.

Все в этот день было необыкновенным.

Улицы и площади родного города казались мне невероятно огромными, распахнутыми для нас двоих, чтобы ни одна машина не коснулась ее, моей любимой.

Осенний ветер потеплел, и порывы его не студили, а ласкали.

Золотая тополиная листва кружила и танцевала для нас свои запретные вальсы.

Мы шли пешком сквозь чудо ранней сентябрьской осени, мы были счастливы, и я был уверен, что это – на всю жизнь.

 – Мы должны зайти домой к маме, – сказал я.

Она смотрела на меня, не знаю, слышала ли она, о чем я говорю. Она просто, не отрываясь, смотрела на меня.

 Мы пришли домой, мама стала угощать нас чем-то, но есть мне совсем не хотелось.

– Мама, – сказал я. – Вы не против, если Ляля поживет у нас, пока я в Москве?

– Конечно, нет, – сказала мама. – Твоя комната, ведь, свободна! Я думаю, там Ляле будет уютно.

Я вдруг заметил, что мама улыбалась как-то по-особому, нет, не улыбалась даже, а словно светилась изнутри какой-то тихой несказанной нежностью.

– Папа на службе? – спросил я.

 – Конечно.

– Мы заедем к нему попрощаться, – сказал я.

Время таяло.

– Обязательно, – сказала мама. – Обязательно!

– Ты не против? – спросил я девушку.

Она кивнула. Похоже, она по-прежнему ни во что не вникала, ничего не слушала. Она все смотрела и смотрела на меня, словно я был мираж, нечто нереальное, возникшее внезапно и могущее исчезнуть в любую минуту.

Так дети часами смотрят на зеленую гусеницу в зеленой траве.

 

Отец поднялся нам навстречу в своем строгом генеральском мундире и широко улыбнулся:

– Я рад.

– Па, – сказал я. – Мы зашли попрощаться.

– Присядем на дорожку, – сказал отец. – Раз уж проводить тебя мне не удастся.

Мы сели.

И снова мне показалось, что она ничего не видит – ни кордона офицеров, сквозь который мы шли сюда, ни отцовского мундира.

Много позже я понял: для нее все это не имело никакого значения.

Она ничего не оценивала.

Все вокруг существовало помимо нее, до нее и останется после.

Реальным был только я – живой мираж, к которому можно сейчас, сию секунду, прикоснуться. Не больше.

Что это было? Интуиция, данная девочкам от рождения? Или такое отношение к жизни, в которой все – второстепенно, кроме одного, главного.

И этим, главным, был в тот момент я.

– Папа, пока я  Москве, берегите ее, хорошо? – сказал я.

Отец пристально посмотрел на меня. Кивнул. И снова посмотрел – долго, не мигая:

– Все, что от меня зависит, мальчик, – сказал он.

– Если ей будет трудно, помоги ей, хорошо?

Он снова молча кивнул.

Мы попрощались.

 А потом шли месяцы-письма. А перед самой защитой пришло письмо от сестры.

 Валентина сообщала, что Ляля, конечно же, отказалась жить у них, а последний месяц ее часто видят повсюду с одним и тем же молодым человеком. И вообще, спрашивала Валентина, ты уверен, что она тебя любит?

Я перечитывал это маленькое послание несколько раз. Позвонил домой. Трубку взяла мама.

– Прости, сказал я ей. Я понимаю, что это глупо, но я должен быть сейчас в Иркутске. Я понимаю, что не время, что защита, я все понимаю. Но я должен был тебе сказать это.

И положил трубку.

 Я никогда так не разговаривал с мамой.

 – Что на тебя нашло? – спросил Игорь.

Мы жили в одной комнате и он, наверное, знал обо мне даже больше, чем я сам.

– Что на тебя нашло?! Ты посмотри в окно! Ты прогноз слышал? Погода нелетная! Всех сажают на запасные площадки, вылеты задержаны. Ты слышишь меня?!

– Не надо так кричать, Игорь. Не надо.

 

 Я поднялся и вышел.

 

***

 – Туман! Я больше не помню таких туманов в Москве, как в тот день. Не помню, – говорил Игорь. – Нелетная погода. Столпотворение на шоссе… Вытянутой руки не видно. Такой сырой, плотный туман…

Я сначала ждал, что он вернется. Потом попытался дозвониться к вам. Мне все казалось, что он дома…

 Игорь сидел на стуле, широко расставив колени и опустив голову.

 – Кстати, насчет парня, о котором писала Валентина. Это скульптор. Он готовился к персональной выставке. Уговорил ее попозировать, улавливал минутки. У нее день забит до отказа. Но портрет он сделал. Ее бронзовый бюст и сейчас в нашем музее. "Упрямая". Очень хороший портрет. Вроде образа Ангары в бронзе… Мне сказали, там чуть ли не весь их институт перебывал… Упрямая. А ведь ей было всего 17. Потому Саша так и боялся за нее… Я и думал, что он здесь, в Иркутске… Но прошло три недели, и я не выдержал, прилетел…

 Он постоянно теребил в руках не то шапку, не то шарф. 

А потом прижал это что-то к лицу, склонился еще ниже к коленям, не видя, как тяжело, грузно, едва держась пальцами за пунцовую гардину, оседает на пол его Крестная, его мама-Таня, мать Саши.

 

Глава 2. ЛЯЛЯ

 Все оборвалось.

Все остановилась.

Она шла домой, и ливень хлестал ее безжалостно и нещадно.

 Только однажды она заметила, как ядовито-красны огоньки проносившихся мимо машин, и снова все окружающее утонуло в странном, по-зимнему ледяном ливне.

И от его ударов над асфальтом кружился, дымился, завихрялся кровавыми змейками за несущимися куда-то машинами клубящийся туман.

Словно забавлялось под ледяным ливнем чуждое всему человеческому живое существо.

 Она шла домой, забыв о тренировке, об институте, о том, из чего состояла ее жизнь.

Ливень, ядовитые огни проносящихся машин, и – ничего больше.

Ей надо было переехать на другой берег Ангары, но она просто забыла о том, что существует транспорт, порядок, привычное ее стремление жить по минутам, не разбрасывая их на ветер.

Мост казался бесконечным, но ей было все равно, кончится он когда-нибудь, или нет.

Ничего, кроме ледяного дождя и ледяных лиц, заставивших ее сделать самое страшное в жизни, как говорила мама.

Мама!

Если бы ты была рядом, мама!

Ляля вытерла мокрое лицо. Перчатка тоже была холодной и мокрой.

 Мама…

 Она шла по мосту. Ее обгоняли машины. Наконец, она оказалась у двери деревянного домика, где они снимали комнатку на четверых, – так было дешевле.

Позвонила.

Дверь открыл сын хозяйки, студент медицинского института – это все, что она о нем знала.

– Что случилось, Ляля? – спросил он, пытаясь заглянуть ей в лицо, но она отвернулась, быстро прошла в свою комнату и захлопнула дверь.

 "Что случилось? Я сегодня предала человека", – подумала она. 

 *** 

…Она не знала, как они нашли ее. Наверное, через деканат. Они пришли втроем – сестра и две подружки, одна из которых училась в вузе напротив, но часто заходила на их факультет. Иногда Ляля видела ее на катке. Та классно каталась.

Ляля вышла к ним  коридор.

 – Вы любите Сашу? – резко, в упор спросила Валентина, его сестра.

 О, Господи, о чем она?! – подумала Ляля.

До тренировки было еще часа полтора, она собирались в спортзал.

Ляля любила языки, залы библиотек, спортивную гимнастику...

– Вы любите Сашу? – повторила Валентина, и вопрос ударил ее, настолько он был неуместен и непонятен.

Он был просто неприличен.

Эта чужая женщина вторгалась в то, о чем Ляля даже себя не спрашивала.

Да, она любила гимнастику, живопись, музыку и скорость, которая позволяла ей вмещать в одни сутки несколько.

Но эти женщины, сверлившие ее одинаковыми белесыми ледяными глазами, на дне которых лежала смертельная ненависть к ней, Ляле, спрашивали о чем-то другом.

Мужчина и... "любите"? 

 – У него нет вашего адреса, он потерял вас, вы должны поехать с нами на фототелеграф и своей рукой написать ему.

– Что?

– Ответ.

– На что?

– Вот, его телеграмма.

Валентина протянула Ляле полоску бумаги.

 На ней, ставшим для нее уже родным почерком, который она привыкла видеть в почти ежедневных его письмах – они стали смыслом ее самой сокровенной жизни, такие удивительные, как самая невероятная книга, – было написано по-английски коротенькое: " I can't live without you! ".

– Остановите его, – ровным ледяным голосом резала ее душу Валентина, как режут острием конька лед, выполняя вращения. – Если вы не хотите испортить ему всю жизнь! Вы же не хотите этого?

Ляля молчала. Нет, этого она никому не хотела.

– Вы должны поехать сейчас с нами на телеграф и своей рукой написать, чтобы он не приезжал.

– Да, – скорее прошептала, чем произнесла она вслух.

 …Лил дождь.

Какой холодный дождь проливался на Иркутск в тот день!

– Так что я должна писать? – спросила она, когда ей подсунули бумагу с какой-то особой авторучкой.

Ляле казалось, что все это происходит не с ней.

– Напишите, что не любите его.

И наотмашь снова ударило ее это странное, отталкивающее словосочетание, произнесенное подчеркнуто чуждым ей человеком: "он" и "любить".

– Хорошо, – сказала она, подавляя в себе нарастающий взрыв  негодования. – Хорошо.

Ей хотелось одного – никогда больше не видеть этих лиц, их бездонной враждебности.

Она выросла в тайге, и знала, как уходить от зверя. Но это были не звери…

Она написала то, что от нее требовали ради спасения человека, и вышла под ледяной ливень.

***

 "Случилось то, что мама называла самым страшным. Самое страшное, говорила мама, что может сделать живущий – предать."

Ляля сидела на жестком деревянном стуле, мокрая насквозь, раздавленная этой мыслью.

 Время перевернулось.

Оно изменило русло, и Ляля, еще не осознавая этого, просто задыхалась от необратимости произошедшего.

 Мама!

 Она снова поднялась, вышла на улицу.

Ливень не прекращался. Но уже темнело, и она села в автобус, доехала до телеграфа и попросила соединить ее с мамой.

– Девушка, с чьей мамой? – спросили ее.

– С моей, – безжизненными не слушающимися губами произнесла Ляля.

– Хорошо-хорошо, – сказала женщина за стеклянным барьерчиком. – Сейчас соединю. Телефон помните? Адрес?

– Да, – сказала Ляля и удивилась, как можно не помнить мамин телефон.

Женщина протянула ей белый квадратик бумаги – их, наверное, специально так ровненько, по линеечке нарезают, подумала Ляля, прижав квадратик кончиком пальца за угол.

– Хотя, знаете что? – сказала женщина за стойкой. – Вы продиктуйте мне адрес и телефон, я запишу сама.

– Хорошо, – сказала Ляля.

Женщина записала мамин телефон и мягко сказала:

– А Вы пока присядьте, я назову город и номер кабинки. Пройдете туда и поговорите с мамой.

– Хорошо, – сказала Ляля.

 Она отошла в угол между кабинками для переговоров и рядом стульев. Села. Прикрыла глаза. Здесь было тепло.

Наконец ее вызвали. Она прошла в  кабинку, опустилась на стул. Зажегся свет. Ляля взяла трубку.

– Мама!

– Что случилось, Лялюшка? –  в голосе мамы потаенно, стараясь не выдать себя, чтобы не испугать, билась тревога.

– Мама, ты говорила, что здесь, в Иркутске у тебя есть бабушкина подруга, и на самый крайний случай…

– Хорошо, сказала мама. Запиши ее адрес и имя. Она очень старенькая.

– Неважно, сказала Ляля. – Я хочу немного пожить у нее.

– Хорошо, – сказала мама, – Я ей сейчас же позвоню, а ты езжай прямо к ней. А потом все-все напиши мне.

– Что – все? – спросила Ляля.

– Ну… Как устроилась, как тебя приняли. Жаль, что я не могу приехать сейчас.

– Не надо приезжать, мама. Не надо.

– Хорошо, Лялюшка! Учебный год, мне все равно не на кого оставить класс. Деньги я тебе сейчас же переведу. Надо будет заплатить. Она одна, и я даже не представляю, на что она живет. У нее нет пенсии. Какое-то крохотное пособие. Ты записала адрес?

– Да, мама.

– Разговор окончен, – произнес чей-то голос, и в трубке стало пусто.

Свет в кабинке погас.

 Ляля вышла. Снова присела на тот же стул. Развернула листик бумаги с адресом бабушкиной подруги.

Адрес показался знакомым.

Боже мой, подумала Ляля, так я же каждый день прохожу мимо этого дома. Это рядом с институтом.

И при этом слове – институт – защемило, захолонуло сердце. 

Ляля закрыла глаза.

Не будет больше института.

 Ничего больше не будет, подумала пронзительно-отчетливо, словно снова, как давным-давно, в детстве стояла она на сцене, перед черным, забитом до отказа залом, где уже погасили свет, а она точно знала, что не сможет произнести ни слова.

 А зал ждал.

И она стояла, ослепленная кругом направленного на нее безжалостного света перед провалом в невидимый со сцены зал, и не было слов.

 Суфлер из низенькой раковины на краю сцены что-то подсказывал ей. Она видела, как он тянулся к ней, махая руками, и губы его беззвучно шевелились.

 И тогда к ней, в одинокий круг света, вошла мама, обняла за плечи и, улыбаясь, сказала темному молчащему залу:

 – У Ляли дебют. У всех наших юных артистов сегодня – премьера! Давайте же поддержим их!

 И зал взорвался аплодисментами, и кто-то кричал ей:

 – Давай, Ляля, не тушуйся!

 И кто-то из зала начал читать первые строки  "Сказки о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне  Салтановиче и о прекрасной Царевне Лебеди":

 

"Три девицы под окном…" 

 

И Ляля, стоя в шикарном старинном – в пол! – бабушкином платье из бело-розового древнего шелка, платья, какие могут быть только у принцесс из сказки, вдруг все вспомнила, улыбнулась и начала читать вводную часть к первому в их жизни спектаклю.

После этого случая никогда ничего Ляля не боялась – столько поддержки, тепла и нежности послал ей темный, невидимый зал. Ляля почувствовала себя частью его, частицей своего огромного народа. И страх растаял…

 Но...

Время изменило свой ход, оторвало Лялю от основ ее бытия, выплеснуло, как рыбу на песок неведомого пустынного острова.

"Остров предателей", – жестко подумала Ляля, вздернула голову и вышла в полумрак кончины дня. 

Она шла к знакомому дому, не думая ни о том, как будет жить и будет ли. 
Она ни о чем не думала. 

У нее была одна, четко осознанная цель – никого не видеть из прежней жизни.

Никого!

И она просто шла к этой цели.

 

Глава 3. Чайная роза.

 

 Это были старинные иркутские дома, чудом сохранившиеся  в центре города, похожие круговым своим расположением на монастырский двор.

Ляля легко нашла подъезд, поднялась на второй этаж, позвонила. Ей открыли дверь, даже не спрашивая.

Она перешагнула порог.

– Здравствуйте.

 – Bonsoir, ma chérie!  Comment vous-avez parvenue? – ответили ей на чистейшем французском.

Merci, Madame! Bonsoir, Madame! – едва слышно произнесла Ляля.

– J'espère que Votre maman a réussi à prendre soin de ce que Vous sachiez le français!

Sans doute, madame!

 

– О, да Вы совсем промокли, душечка! – продолжала на своем великолепном классическом французском подруга бабушки, сияя тихой сдержанной радостью. — Немедленно в ванную. Я все там приготовила для Вас. И не спешите, надо отогреться! А я пока заварю чаю, идет?

 Ляля кивнула.

Да, ванна. Вот ей что сейчас нужно! Ванна!

 Все, вокруг и помимо нее существовавшее, воспринималось ею неясно, так, как будто находилась она в капсуле с отпотевшими непрозрачными стенами, но это даже не удивляло ее, словно так и должно было быть теперь – отныне и навсегда.

Она запнулась о последнее слово – такое неуместное, непонятно откуда и кем вброшенное в ее сознание, но и это ненадолго зацепило ее внимание, словно шел, шел да споткнулся по дороге о случайный камушек. И тут же забыл…

 Ванна была высокая, старинная, на белых, отделанных древней тусклой позолотой львиных лапах, – это было последнее, что отметило мимоходом ее едва пульсирующее сознание.

Она наполнила ванну горячей водой и, погрузившись в нее, вдруг отчетливо поняла, что очень замерзла.

Она закрыла глаза. И, только слегка согревшись, резко поднялась, чтобы заменить воду…

И смотрела, смотрела, как уходит из нее вода, смотрела, не думая ни о чем, так, словно сливалась из ванны вся ее прежняя ясная жизнь, из-за которой ей было сегодня так плохо.

И снова, отлеживаясь уже в новой воде, подумала:

– Ничего… Ничего! Как-нибудь образуется.

 

Она не стала пить чай, попросив разрешения пойти спать, и бабушкина подруга – Анастасия Николаевна, настаивать не стала, только пристально посмотрела в лицо Ляли:

– Как же ты во всем похожа на Тасю! А ведь ты родилась совсем незадолго до ее кончины.

– Да, – сказала Ляля. – Мне было три года, когда мама получила письмо о том, что не стало ее мамы.

– И ты помнишь это?

– Да, конечно, – сказала Ляля. – Я почему-то все помню. Не постоянно, а если вдруг что-то напомнит.

– И тогда ты видишь все, как было, вплоть до мелочей типа какого цвета были портьеры в междверных проемах…

– … и какие на них помпончики! – засмеялась Ляля, вдруг почувствовав себя дома. – Мне даже Ваша ванна на львиных лапах отчего-то знакома, и эти выгибы по бокам, и высокие края у изголовья и в изножье!

– Ничего удивительного, – сказала Анастасия Николаевна. – Точно такая же ванна была у ваших, и тебя купали в ней, пока Машенька не увезла тебя с собой в Тьмутаракань. Кстати, бабушка твоя была против! Но молодые стариков не слушают…

– А вот ее я совсем не помню.

– Не удивительно. Тася работала сутками в госпитале. Старалась не привыкать к тебе, зная Машенькины планы. Только ничего хорошего из этого не вышло.

И, споткнувшись о пристальный, "слушающий" взгляд Ляли, внезапно скомандовала:

– А теперь – спать! Немедленно. Идем, я покажу тебе твою комнату. Только нам придется пройти через мою гостиную, ты уж не пугайся!

И улыбнулась своей шутке такой родной, знакомой улыбкой, что Ляля невольно отозвалась на нее, и подумала: "Мама, ты снова вошла ко мне в этот страшный круг…"

 Огромная луна освещала гостиную. Анастасия Николаевна не стала включать света, но Ляля увидела, что все вещи в ней были накрыты чехлами. Рояль, кресла, даже конторка в углу у окна, сквозь который лился зыбкий лунный свет, словно включил кто-то на небе фонарь как раз для этого случая.

– Похоже на комнату с привидениями, да? – усмехнулась Анастасия Николаевна.

– Нет. Так ведь всегда зачехляют мебель перед отъездом на дачу.

– А ты откуда знаешь? – спросила Анастасия Николаевна.

– Не знаю. Но я видела это. И холщевые чехлы. Я даже знаю, что они жестковаты, что ли. Наощупь знаю.

Анастасия Николаевна остановилась, глядя в окна, занавешенные лунным светом.

– Ляля, а ведь так всегда и было, ты права. До революции… И чехлы у меня почти с тех времен. И мебель… Благодаря им и сохранилась. У тебя генная память. Слышала о такой?

И засмеялась:

– Все-все! Спать! И ничего не бери в голову. Ничего. Ясно?

Ляля кивнула.

– Вот и хорошо пошли к тебе.

И они вошли в комнату, и первое, что увидела Ляля – огромная, цветущая совсем не в сезон, чайная роза.

– У нас, дома… – начала было Ляля, но Анастасия Николаевна остановила ее:

– У вас дома Машенька растит дочку этой розы!

И опять засмеялась, сказала:

– Спокойной ночи!

И ушла.

 Мама позвонила рано утром. Анастасия Николаевна позвала Лялю, та вскочила, схватила телефонную трубку:

– Мама! Здесь есть твоя любимая чайная роза! Целое дерево!

– Конечно, – сказала мама. – Не опоздай в институт, а мне пора на занятия.  Поцелуй Анастасию Николаевну. И не забудь написать мне, хорошо?

– Конечно, Ма!

– Вот и славно, – сказала мама. – Вот и славно!

Эпилог

 Туман был такой, что все вокруг приобрело вдруг зыбкие текучие очертания, словно здания, люди, силуэты машин, придорожные деревья кто-то запаковал в полупрозрачную искусственную вату. И не было ему конца.

Саша шел, не очень осознавая, куда и зачем. Ему хотелось только, чтобы этот туман кончился. Должны же быть и у него пределы?!

И как только он подумал про это, он увидел две смутно белеющие пустые скамейки, подошел к ним и сел.


*** 

Она проснулась ни свет, ни заря. Это было привычным. Непривычным было все вокруг – чужая комната, солнечный ранний рассвет в окне, чуть приглушенный легким тюлем, по краям которого на старинных бархатных подвязках с роскошными кистями уютно жили-поживали зеленые с золотыми узорами раздвинутые гардины, которые давно уже никто, наверное, не закрывал на ночь.

Ляля села, оглядела белую в розовый цветочек пижаму, которую не помнит, как и надела перед сном. И засмеялась – невидимо и неслышно – дома в детстве у нее была такая же! И как только вспомнила это, как всё обрушилось.

Тяжело, не ощущая движения, прошла в ванную, закрылась.

Отчетливо помнила одно: бабушкина подруга. Ее нельзя огорчать. Она слишком хрупкая.

Ляля переоделась, написала записочку: "Сейчас буду".

И вышла.

Ни одна половица не скрипнула под ней, и Лялю это не удивило почему-то.

Она пересекла двор, пошла на главпочтамт к окошечку "до востребования", где каждый день получала письма из Жуковского,  спросила:

– Мне должен быть перевод. Он пришел?

– Секундочку, – сказали ей.

– Да, вот. Заполните бланк, пожалуйста.

Она взяла деньги, вернулась в "монастырскую", позвонила.

Анастасия Николаевна не удивилась ничему, просто произнесла свое обязательно солнечное приветствие.

Ляля прошла в столовую, положила на стол деньги.

– Спасибо, Анастасия Николаевна. – Спасибо. А это – от мамы.

– Благодарю. Передай Машеньке. Она всегда помогает мне… Прости, я понимаю, что не имею права вмешиваться, но все же скажи, девочка, куда ты сейчас?

– К маме, – тихо сказала Ляля.

– Будь осторожна в дороге, – сказала Анастасия Николаевна.

– Спасибо. До встречи, Анастасия Николаевна.

Та посмотрела долгим темным взглядом и тихо сказала:

– Хорошо бы.

 Ляля вышла, села в автобус, идущий в аэропорт, купила билет, и через несколько часов она уже летела в серебристой бесшумной сигаре высоко над землей, не отрываясь глядя на то, как мала земля, как малы великие реки и как бесконечна тайга со стеклышками озер и тонкими синими нитями текущих вод между ними.

А потом заснула.

 – Ну что же, – сказала мама. – Дома всегда лучше. Но без диплома ты не сможешь преподавать. Да не беда, что-нибудь придумаем. Если позволишь, я посоветуюсь.

– Мама, – сказала Ляля. – Я так устала. Можно, я посплю?

– Прости, доченька! Все у меня в голове перемешалось! А через час – вторая смена. Не хочется от тебя уходить.

– Все будет хорошо, Ма.

 Ляля подошла к чайной розе – иногда они называли ее почему-то китайской – все детство она протирала каждый ее листик.

– Иначе роза не будет цвести, – говорила мама.

И раз в год роза цвела.

В темной, почти как на елях, листве вдруг начинали появляться махровые оранжево-желтые благоухающие цветы.

 ***

А, может быть, вообще никакого тумана и не было? И все это мне просто снится? И туман, и солнце за ним, и исчезающая в его лучах, сгорающая в нем, рыжая девочка?

Ничего не было. Ни злых писем-намеков, ни этого, последнего, в котором Валентина почти утверждала, что он ошибся в Ляле.

Вот сейчас, надо только шевельнуться, чтобы все это невозможное дикое наваждение сгинуло.

Он оглянулся. Вокруг был не то жиденький парк, не то лес, и две пустых скамейки стояли рядом, на одной из которых сидел он.

 Он еще не знал, что вся его счастливая жизнь впереди, что разлетелась вдребезги только ее жизнь, а его счастье, ясное и беспорочное, ждет его в прозрачном бокале будущего. Не без горчинки, но… Кто ж о них думает, когда блюдо безоговорочно отменно.

 Он подумал:

– А я ей про трудную жизнь на полигонах, без театров и музеев…

Он усмехнулся. Сжал пальцами лицо, словно стянул с него приросшую маску и тихо засмеялся.

– Все это сплин от байкальских пиратов. Нашаманили. Пора и делом заняться.

 

Поднялся и твердым, уверенным шагом пошел к такому нелепому и грандиозному неповторимому зданию в этом маленьком городишке, которое возвели специально для них, гениев.

"Она этого просто не поняла". Подумал он и забыл. 

Забыл, зачеркнул, переключил сознание на иное бытие, словно щелкнул тумблером выключателя на счётчике, когда перегорают предохранители и надо заменить их.

 

Зашел в деканат.

– Вы предлагали командировку с защитой там же, я правильно понял?

– Так Вы согласны? – поднимаясь ему навстречу, ласково произнес декан.

– Да, – сказал Саша.

– Там было одно условие, – негромко сказал декан.

– Я знаю, – ответил Саша. – Но, ведь в субботу наш Загс работает, нет?

– Работает.

– Значит, вопрос снят.

– Замечательно, Александр Михайлович. На понедельник мы все оформляем. В принципе, я был уверен в Вас. Рад, что не ошибся. Только имя супруги – единственное, что нам неизвестно.

– Эльвира Осиповна.

– Замечательно, – сказал декан. – Замечательно. Мы ее знаем. Правильный выбор.

И улыбнулся.

Саша вышел.

Он шел к Эльвире, синеглазой пампушке, о которой весь Жуковский знал, что она без ума от генеральского сыночка из Сибири, и своего не упустит.

– С ней, – подумал он. – У меня никогда никаких проблем не будет.

Оставалось только одно – миновать, разминуться с еще одним человеком, которого он никогда больше не хотел видеть.

И это был Игорь.

Иркутск – Жуковский – Санкт-Петербург 

2018 г.

 http://lgz.ru/article/gold/zelyenaya-gusenitsa-v-zelyenoy-trave/

 

 

16 апреля 2015 г.

Подонками без мозгов и чести

убит сегодня

в сошедшем с ума Киеве -

сыне городов русских -

украинский писатель

ОЛЕСЬ БУЗИНА.

 

Вечная память!

 

В эти же страшные дни, черные годы

погибли от рук бандитов многие наши коллеги —

писатели, репортеры, кинооператоры из разных стран.

Да, на войне погибают.

Но не дети и беспомощные. И не те, чьими глазами  смотрит,

чьим голосом говорит воспаленная земля с живым еще миром.

 

Шок недели:

убийство на Украине

наших коллег по цеху

Подробнее на НТВ.Ru:

 http://www.ntv.ru/novosti/1064137/#ixzz369PPTAQr

 

Тема: Журналисты под  пулями

 

убиты в июне.jpg

Убили.jpg

 

Фотограф Энди Роккелли погиб под Славянском в результате минометного обстрела.jpg

Фотокорр. ANDREA ROCHELLI.

ITALIENDREA ROCHELLI. ITALIE

 

убили2.jpg

 Смертельный риск:

правда о войне на Украине

оплачена еще одной жизнью журналиста

 

 ПАМЯТЬ

 

 

 БЕДА...

4 декабря 2015

 

Вот, ведь. Случилось. Нежданно-негаданно. Ушла от нас матушка наша Серафима.

Читающая и пишущая публика, народ, хранящий свои истоки, знал ее МИРСКОЕ имя:

ЛИТВИНОВА

Тамара Фёдоровна.

 

Как говорят русские, в одиночку беда  не ходит, горе за собой на веревочке ведёт: пришла, говорят, беда — отворяй ворота…

 Не хотели бы, да куда денешься?!

 

И отпоют завтра в полдень, и похоронят нашу светлую Санкт-Петербуржскую матушку Серафиму на древнем монашеском Киновиевском кладбище у церкви Троицы, на правом берегу Невы.

Расскажу, что знаю.

Необычное это кладбище, много о нем не говорят, да и знают немногие, что есть такое.

Открыто оно было в 1848 году при киновии — небольшом общежительском монастыре, основанном в 1820 году митрополитом Михаилом...

Здесь же в более поздние времена появились братские могилы воинов  Ленинградского фронта и ленинградцев, умерших в блокаду.

Так что, не чужие матушке люди лежат там.

Все ленинградцы ей не чужие, весь наш народ.

Кто теперь за нас молиться будет?

Кто?!

 

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград

Ольга ЛАНСКАЯ.

Из рассказа:

«МАТУШКА СЕРАФИМА»

  

Баня

 

Пошли мы как-то раз в баню. А дело в том, что на Усачева, у Никольского собора 8 марта 42-го года баню открыли.

И …

Весной-то мы не могли пойти туда, а уже потеплело когда, мама говорит:

– Пойдем-ка, девочки, сходим в баню.

Это после сосенок-то, когда мы уже поднялись.

И идем мы, а пройти надо через два моста. Калинкин мост и Аларчин.

Идем мы, и там надо пандус перешагнуть.

А я уже так устала, что не могу. Легла на него и плачу. Ноги не идут.

Младшая сестренка у мамы на руках, и помочь мама мне ничем не может.

А я лежу животом на этом пандусе и плачу. Во весь голос.

От того, что сил нет, что идти не могу, маму огорчаю.

Мама у нас строгая была.

Лежу на пандусе и реву. И вдруг слышу, кто-то говорит:

– Ну, что, девочка, что, маленькая? Ножки не идут?

Поворачиваю голову, смотрю – сапоги. Выше смотрю – юбка военная. Поднимаю глаза выше – женщина стоит. И хлеб у нее в руках!

И говорит мне эта женщина:

– А если я тебе хлебца-то дам, сможешь идти?

– Смогу, – кричу я. – Смогу!

И дала она мне кусочек хлеба, и я его тут же стала есть. И повеселело все вокруг, и силы появились, и пошли мы дальше в эту баню.

 

***

А баня была, как я уже говорила, на Усачева, у Никольского собора.

Пришли мы, и вот, и тут Бог помог. Как специально для нас и скамеечка свободная нашлась, и кран с водой.

Принялась мама нас с сестрой на эту скамеечку пристраивать.

А напротив нас стоит такая … Кустодиевская баба, простите за выражение, но иначе не скажешь, такая пышная, такая вся…

Ну, вот, одно слово – Кустодиевская, представляете?

И кричит.

Гневно так кричит куда-то в темный угол. Ругается в крик:

– До чего дожили! Мужики стыд потеряли! В женский день в баню стали ходить, да что же это такое! Ты что, не знаешь, что мужской день завтра, а сегодня – женский день?!

 

Смотрю я в тот темный угол, куда она кричит, ничего не видно.

Присмотрелась, кран с водой вижу и больше ничего.

Потом еще всмотрелась и вижу: стоит там у стеночки в темном углу скелет.

И это на него баба-то Кустодиевская кричит и ругается.

А он вдруг говорит ей:

– Ну что ты, матушка, раскричалась-то? До завтра-то, до мужского дня я, может, и не доживу. Так что, мне необмытым помирать? Что ты кричишь-то, – говорит. – Некому меня обмыть будет. Умерли все.

 

И так мне его жалко стало!

А баба все кричит.

Я рассердилась, подбежала к этой бабе, кулачками стучу по ней, а сама кричу:

– Да что же вы такое делаете? Что же вы дядечку-то не жалеете, что вы его из бани гоните? Что же помыться-то ему не разрешаете! Плохая тетя!

 

А она оборачивается ко мне, поворачивается всем своим телом таким… большим… ко мне и говорит:

– А это что за скелет тут еще скачет? Это еще что за привидение тут бушует?

А я тогда, действительно, очень худенькая была. Одни косточки…

 И, ведь, отстала она от того мужичка.

А он спрашивает меня:

– Девочка, как тебя зовут?

Я говорю:

– Тамара...

– Ну, вот, – говорит он, ни одна женщина не заступилась за меня, все промолчали. А ты, малявочка крохотная, заступилась. Я теперь за тебя всю жизнь Богу молиться-то буду…

Вот так…

Все с Божьей помощью-то люди живут, с Божьей помощью. Вот, я, может, потому и жива до сих пор через все свои болячки и болезни…

И Бог сил дает до храма дойти и помолиться. Может потому, что и тот человек за меня помолился…

И я за них всех, ленинградцев, молюсь.

Ведь миллион двести тысяч человек забрала блокада, миллион двести тысяч!

Это только мирные жители, только ленинградцы…

В Парке победы крематорий работал все время. И на дне озера – многометровый слой человеческого пепла.

 Многометровый.

А, ведь, все это были живые люди. Мирные. Ленинградцы…

 

Ольга ЛАНСКАЯ.«Фасеточные глаза ночи»

1914 год

 

 

Сёстры

 

-Ну, здравствуй! Как поживаешь?

– Ты знаешь.

– И все-таки, расскажи. Я теперь все время буду с тобой.

– А где ты будешь жить?

– Я нашла. Ты не волнуйся.

–Знаю-знаю! олноваться вредно!»

– Плюнь. Все полезно. Расскажи, как ты?

 – Ты все знаешь. Что я могу рассказать?

– Я ни-че-го не знаю. Рассказывай. Все-все.

 – Ты знаешь, всю последнюю неделю сентября я просыпалась с ощущением потери невероятно счастливых дней.

 – Потери?...

 – Нет-нет, ты не подумай, что это плохо, нет.

Я не огорчаюсь.

Я, наоборот, радуюсь.

Меня просто омывает какая-то тихая, ласковая радость.

Ощущение счастья, наверное, понимаешь?

Улыбаешься. Не веришь?

 А я словно бы находила их, и все эти, нечаянно найденные вдруг дни,  были моими.

 Я сама прожила их, понимаешь?

И ни один из них не был похож на другой.

 - Рассказать?

- Конечно!

- Ну, слушай тогда! Был – день-бабочка.

Яркий, цветной, порхающий – все переменчиво, подвижно...

Неуловимый, неприкасаемый…

Ты это знаешь: прикосновение может испортить пыльцу на крыльях. И бабочка тогда не сможет летать и умрет. Так говорят.

 Поэтому я не брала в руки даже акварель, чтобы не испортить пыльцу этого чудного дня…

Ну, вот, ты улыбаешься. Не веришь, что ли?

 

– Верю-верю, конечно. Ты рассказывай, Машенька, рассказывай!

 

– Ты понимаешь, день-бабочка пахнет соснами, травами, заливом. Ты помнишь, как пахнет наш залив? Ну да, ты недавно была там, я получила эсэмэску.

 Ася, он, этот день-бабочка, пахнет лесным прогретым летом, не знающим ни бетона, ни асфальта…

 

И бледное, до легкой синевы лицо Младшей – так прозрачна ее кожа – светится радостью.

 – Ну-ну, ты рассказывай, – говорит Старшая и отводит глаза вверх, в небо, словно увидела в нем чайку.

 – Или вот, день-загадка…

Черные резкие чернильные полосы, вдоль и поперек, кругами-квадратами по всему дню-ребусу, когда вдруг ни-че-го не понимаешь…

Так дети, совсем маленькие дети – рисуют на бумаге что-то свое, неосознанное, не выдуманное… Ты правда не спешишь?

 

– Нет-нет. Рассказывай!

 

– А вот, день – радость. Ничего-ничего не болит, понимаешь? И кажется, что с самого утра можно так много хорошего сделать…

 И все эти дни – в теплом-теплом свете, потому что нам сменили белые шторы на золотистые, и из-за этого никогда не знаешь, какая на улице погода.

Солнечно. Всегда!

Всегда солнечно, понимаешь?

 

Старшая кивнула. Они помолчали.

 

– Ты знаешь, – тихо, почти шепотом, сказала Младшая. – Мне снятся плохие сны.

Все время.

Одни и те же… Всегда немного по-разному, но одни и те же.

 Мне снятся могилы, как квадратные комнаты из сырых досок, плохо оструганных, сырых, не просохших...

 А в последние сентябрьские дни сны эти больше не приходили!

 

Зато я теперь знаю: есть художник, невидимый.

Это он зарисовывает мне по утрам пропущенное лето.

Наверное, для того, чтобы я больше не думала о том, что это лето само меня просто выбросило.

Обошлось без меня.

Но оно же было?!

И дни-бабочки, и все те, что я вижу по утрам... Ася, я глупая, да?

Не было лета? То есть оно было, но…

 

– Ничего, – сказала старшая сестра. – Следующее лето мы не пропустим, хорошо?

 

***

 

Хоронили Машеньку на излете зимы, когда почти всюду еще лежал снег, и гробовщики ворчали, что земля не оттаяла и надо бы добавить денег…

 

 Ольга ЛАНСКАЯ

Санкт-Петербург

2016

 

Новелла МАТВЕЕВА – светлой памяти Поющего Ангела

 

ЗОЛОТЫЕ ЯБЛОКИ

И яблоки были золотые, солнечные. И оттого, что их было много – в руках белоголовых ребятишек, в подолах женщин, грудами на столах, у нас на коленях, смеющихся просто оттого, что – лето и солнце, и яблоки – повсюду – в руках, на деревьях, в траве под ними.И аромат солнечного лета – нет, само лето! – состояло только из них – золотых волшебных яблок и золотого счастливого смеха и волшебных яблонь, столь щедро…

Он ходил среди оторванных рук и ног, вспоротых и вывернутых наизнанку людей, среди окровавленных неподвижных мужчин и женщин, он старался не задеть никого, чтобы кому-то из них, здесь лежащих, не стало еще больнее, чем было, но он ходил среди них, потому что где-то здесь была его мама.

Он не знал, куда смотреть. Впервые он оказался выше всех взрослых, хоть было ему всего 4 года.

Он должен был найти маму, вот же она, только что держала его за руку, до того, как снаряд, прицельно пущенный кучкой пьяных от крови извергов, врежется в них, взорвет и погасит этот солнечный день, и не станет яблок, и куда-то вдруг исчезнет мама.

Он чувствовал, что вот-вот заплачет, его личико уже свела гримаса, но он знал, что плакать нельзя, потому, что мама говорила: мужчины не плачут!

И еще он знал, что где-то здесь она, и что не надо шуметь, а вдруг кто-то подаст голос, позовет, а он не услышит.

И шло солнце к вечеру, и приходили какие-то люди и что-то говорили. Но он ничего не хотел видеть и слышать. Он помнил только, что нельзя плакать и нельзя шуметь, чтобы найти ее.

ДНР – Санкт-Петербург

НЕБО ПЕТРОГРАДА

Все еще спали. Только китаянка из флигеля напротив, кутаясь в серый плащик, вывела на коротком поводке маленького шпица с головой льва.

Я варила кофе, и оглянулась, словно меня окликнули.

В окно смотрело Петроградское небо.

 

Небо, беременное марто-октябрями, горчично-серое, как старый снег от мужицко-конской мочи. Оно нависло над спящим еще Петербургом, его улочками и проспектами, измученное горькой памятью, набухшее, беременное ее невыносимой  тяжестью.

 И оно хотело передать мне, самой слабой, самой никчемной из людей, часть своего груза.  

Часть, потому что знало – целое расплющит меня.

И я поняла, что величайщая из всех столиц – Санкт-Петербург - величайшей из всех Империй – Русской –  никогда ничего не забывала.

Великое небо великого Города, равного которому нет в мире. Только оно смогло сохранить в одной точке все величие и всю нищету человеческого духа…

 

Горнее и земное увидела я сегодня в утреннем окне, до восхода солнца.

На меня смотрело небо Петрогада.

 

Ольга ЛАНСКАЯ,

Санкт-Петербург

 НЕ СТАЛО СЕРЖА.

ТЕПЕРЬ ИХ ОБОИХ НЕТ ‒ СЕРГЕЯ и сына его АНТОНА.

УБИТЫ.

  

«…И в полудреме, опускавшейся на сад  глубокими но едва различимыми тенями,

Лягуш бесшумно пересек тропинку,

неся на своей выпуклой спине

знаки о судьбах всех времен,

начертанные темным изумрудом

 по шоколадной,

как мне показалось,

замше…»

 

("Царские Аллеи ")

 

 

Новые публикации

 

(Из книги Ольги ЛАНСКОЙ: "Таежные сказы")

 

Опубликовано в "Литературной Газете"

http://lgz.ru/article/gold/elfichka/

ЭЛЬФИЧКА

Рассказ 

 Лучше бы проспать мне это утро до вечера, глаз не раскрывая, и пусть думают, что хотят: выходной взял я себе на всю эту среду.

День особый, неурочный для выходных, да вон уже и голос матери с кухни слышен. Не голос, а смех, точнее сказать. Потому, что не говорунья она у нас. А так, вдруг остановит на тебе глаза-то свои колдовские, не скажет ничего, а ты уже и так всё понял. Без слов. Стоп!

Вот, оно, из-за чего просыпаться не хочется мне сегодня, в людской шум идти, вот оно: глаза колдовские…

Видел я однажды такие. Тоже, как многие, чуть не пропал в них, как в омуте. В смысле буквальном говорю. Да отвело что-то…

А работали мы тогда в Саянах, искали то, что вслух и не величали – так, иносказательно: наш металл.

Это кто не знает, что такое поиск, вряд ли что поймет, потому и рассказывать о том не буду.

Скажу только, что отряд был большой, делился на крупные самостоятельные части, и каждому начальнику такой части выдавался на базе  фрагмент карты с планшет величиной – ни конца, ни начала.

Карту мы целиком, где попало, не раскрывали. И только старший в отряде геолог знал, в какой части света бродят по горам да распадкам его люди в поисках невидимому никому "нашего металла".

Тщательно сверялся я накануне каждого маршрута с доверенным мне, простите за вульгарное звучание,  огрызком карты, по которому весь божий день народу моему придётся гоняться то ли за тенью, то ли за крутым рыком, который периодически начал возникать в наших наушниках, как только вышли мы на гигантские серо-черные габбро.

 Они торчали из земли точеными гранями, словно кто пытался спрятать здесь неведомые никому пирамиды из камня, крепче которого мало, что есть на свете. Кто?

Может, великаны доисторические, может пришельцы, кто ж его знает. Это одному геологу точно известно, отчего испещрена Земля так богато да разнообразно, отчего тут ручеек бежит, а там горушка взметнулась.

Так вот, вместе с этими макушками пирамид  появились у нас в отряде существа изящные, небывалые. Особенные, прямо скажу. Таких и в городе не всегда встретишь. Прячутся, наверное, от людских глаз в теремах особых.

Появились целевым образом – забросили их, как говорилось, по крайней мере, вертолётом из Тулуна – для более тонкой разведки.

Смотрели они на нас – а, может, это нам казалось, что смотрели, как-то нездешне, словно сквозь человека что-то видели, а самого человека им и ни к чему заметить.

Мужики сразу перешепнулись, приказано, мол, эльфиц этих небесных за женщин не считать и лучше не пялиться на них попусту. Проверят, настоящая ли у нас находка, да уедут – особый это десант у нас. И беречь их, как зеницу ока, не то…

Народ у нас бывалый.

Даже Петрович, человек молчаливый, только с лошадьми и беседовал всерьёз – весь обоз был на нем и кони только ему доверяли, даже та, из-за характера которой даже имени ей  дать  не решились, словно предчувствовали что. Но это – особая история.

Так вот, даже Петрович по-своему отозвался – хмыкнул. Народ у нас собирался таёжный, про "не то…" хорошо знал.

Итак, о чем это я? О глазах-омутах.

 Не попадал в такие – твое счастье. А, может, они и перевелись уже все? Не знаю.
Только дело было так. Жили они в своей персональной палатке, чирикали не по-нашему и все крутили привезенные с собой изящные приборчики да записывали что-то каждая в свой журнал, да что-то мудрёное вычисляли.

 На следующий день я свой отряд на пять маршрутов поделил, на каждый во главу поставил эльфичку с ее прибором, который каким-то чудным образом связывал ее с нутром земли.

Каким, даже рассказывать не возьмусь, только стоило ей вдруг замереть и поднять руку в зеленой лягушачьей перчатке, как весь маршрут замирал.

А она, опускала кисть руки – отдыхайте, мол, и начинала кружить среди острогранных габбро, прокручивая специальным щупальцем  – сантиметр за сантиметром земное нутро.

Так могли часы пройти. Эльфичка наша словно не думала о времени. А я ухмылялся, поглядывая на мужиков, как те боязливо подыскивали себе местечко попривычнее, чтобы посидеть, отдохнуть без последствий для своего мужского достоинства. Народ у нас был, главным образом, молодой, о детках мечтал, вот, и остерегался.

Наконец Эльфичка махала зеленой лапкой отбой, и мы шли дальше, а я по этому ее знаку уже знал – пустое дело. Завтра приди сюда, и ничего не найдешь. Такие коврижки...

И так каждый день. Время было дорого. Пока не начались дожди, надо было немалую площадь обследовать. Потому, что именно отсюда пошел сигнал и именно потому прислали нам этот десант. А с пустыми руками наши небесные эльфицы уехать не могли.

Что и говорить, работать они умели.

Маленькие, юркие, словно ящерки. И словно не уставали никогда. Мужики тоже вида не подавали, что двойные наши маршруты изматывали больше обычных. Цель-то была общая.

 Но как-то к концу одного маршрута заметил я, что Василек наш, кудрявый белокурый, после армии только, стал к Эльфичке лишнее внимание проявлять:

– Не помочь ли? Устали, наверное? А что кроме сгущенки ничего не едите?

Услышал я это, подошел.

А она как ресницы-то вскинет. И примерз я, в буквальном смысле приморозило сапоги мои к серым осколкам габбро. Все нутро прожгло. Едва устоял. Еще секунда, и летел бы я над Саянами в Китай и дальше…

А она глаза от меня на Василька перевела. А тому – в радость.

Смотрю, не в себе он будто. Позвал. Не слышит. Глаз не сводит с Эльфички и все говорит, говорит ей что-то.

– Зовут тебя, не слышишь, что ли? – спросила нежнейшим голосом.

А сама смотрит в сторону гор, на закат.

– Заблудились вы, не понял ты, наверное. Вон, старший за тобой пришел.

И махнула рукой в мою сторону.

Василек обернулся, смотрит на меня, а в глазах свет такой, не понять. От счастья, что ли…

А она на помощь мне тихо так, внятно говорит:

– Переночуете здесь – детей никогда не будет. Это место вы зацепили. Молодцы. Из-за него мы и прилетали. Потом оконтурим, а сейчас -  в лагерь!

И поднялась во весь рост.

– Но лучше – на базу.

И на фоне заката, залившего вишневым цветом гребни гор, показалась мне наша хрупкая Эльфичка великаншей.

– Откуда Вы знаете, – спрашиваю,- что отряд с маршрута сошел?

– Заблудился, – спокойно поправила она.

– Да, – признался я. – А Вы… Вы, может быть, знаете, куда идти?

– Знаю, – спокойно сказала она.

– Отряд поведете?

– Если надо, s'il vous plit!

И пошла.

И песенку какую-то напевать стала.

Я махнул ребятам – пошли.

Зам. мой ворчит:

– Девчонке доверился? Околдовала, небось? Откуда ей знать, куда идти надо?

– А ты знаешь?

Он опустил голову.

 – То-то, – подумал я. – Заблудились. Зубры разведки!

Признаться, чувствовал я себя препаршиво. Но надо было успевать за этой девчонкой – не было у нас, мужиков, другого выхода. Не было!

Василек бежал сбоку от меня:

– Николай Александрович, а что они все не по-русски-то?!

– Студентки они, Василек, – говорю. – Вот и тренируются. А к нашему Управлению их, по договоренности с Институтом, в летние каникулы причисляют. После спецподготовки, конечно.

– Вон оно что! А я-то… 

Темнело быстро. И Эльфичка повела нас по хребту, подсвеченному закатом, –  внизу уже была ночь.

Я шел последним. Чтобы никто не отстал.

Смотрю, остановилась. На меня взгляд бросила. Позвала, значит.

Сгрудил я всех к ней поближе, чтобы не потерять кого. Подошел.

– Смотри вниз, – говорит. – Узнаешь место?

Смотрю, а внизу огни нашей базы.

Не поверилось было. Обернулся на Эльфичку, она смеется:

– Ничего, что на базу привела?

А вокруг мужики скачут, кричат что-то от радости. Видимо, не верили, что Эльфичка знает, куда идти надо.

 Встречали нас как героев.

Кормили, расспрашивали. Точно ли сказала Эльфичка, что это именно то, что засек отряд…

Я взглянул на Эльфичку.

Весь стол вокруг нее был уставлен банками со сгущенкой.  Из одной она пила, совсем по-детски запрокинув назад голову.

 А кто-то приносил ей свою сгущенку – еще и еще.

  

Ольга ЛАНСКАЯ,

Саяны – Санкт-Петербург

http://lgz.ru/article/gold/elfichka/


 

ХРОНИКИ 2018-го

Ольга Ю. ЛАНСКАЯ

("Дневник Петербурженки"-3)

02-01-2018

Январь пришел

Новый год пришел в Петербург, хлюпая по лужам галошами: снег вчера выпал и вчера же растаял.

Ночью переговорила чуть ли не со всем миром.

В Нетании всё цветёт, (по крайней мере, на балконе подруги), в русской (по происхождению) Прибалтике, – в основном, как у нас.

Вот, только народ размазало по свету. Кого в Португалию, кого еще подальше…

Под Вашингтоном мороз до –15, и русские шутят: Канада нагнала холоду, а снег себе оставила...

А у нас сегодня с утра + 4. И все время всем хочется спать.

До Рождества еще есть время – пять дней. Выспимся.

 

Юнна Мориц‎ > Ольга Ю. Ланская

· В ДНИ РОЖДЕСТВА

В дни Рождества, когда сияет в яслях космос

И над младенцем – Вифлеемская звезда,

Пастушьей святости божественная косность,

Мария, пахнущая космосом плода, –

Ничьё господство, кроме Господа, не властно,

И никакой нам не прописан гегемон,

Ваниль с корицей нам прописаны и масло,

Где пламя плавает под куполом времён,

Дыханье плавает любви в поющем храме,

Который светится в галактике Творца,

Где жизнь единственна, таинственна в программе

Нечеловеческих планет… Мы все – пыльца

Любви божественной, божественного света

И тьмы божественной, где дышит этот свет.

Ничьё господство, кроме Господа!.. Планета –

Его Господства потрясающий Завет.

РАСПАД

И наступили святые дни, и тишина вошла покоем, исцеляя, казалось бы,

неисцелимое.

А женщина истерично кричала в каком-то аэропорту:

– Я, директор "Третьяковки", буду у вас здесь на полу спать?! Я, директор!..

Кричала расхристанно, бесконечно, без тормозов.

И стыдно было за неё. И рвотно.

И сразу вспомнилось, что чуть похолодало, чуть погрозили пальчиком Рождественские холода, сменился ветер, и воды Залива собирают силу, чтобы ринуться на Город.

И что впереди – морозы Крещенские…

8 января 2018 г.

Русское Рождество.

Сегодня ночью снег пришёл в Санкт-Петербург.

Я верила, что на "Русское Рождество" – так называл эти дни литовскоязычный католический Вильнюс – обязательно придёт снег.

Так было всегда.

Всю зиму шли дожди, и лужи стояли под ногами, и декабрь смотрел на католическое Рождество, как мокрый лягушонок.

Воздух был пропитан запахом хвои и азалий, – они расцветали обязательно в декабре, в нем плавали улыбки и ароматы будущего праздненства, и звонила Бируте, напоминая, что сегодня вечером мы обязательно должны пойти на "Щелкунчик".

Было всё, кроме снега.

Но однажды, пробираясь от троллейбусной остановки домой сквозь невероятную метелицу, за пару часов засыпавшую сугробами древнюю нашу Вильну по самую крышу, я наткнулась на группу литовцев, остановившихся перед снежной целиной, ступить на которую никто не решался.

Они о чем-то спорили, на что-то ворчали.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Русское Рождество! – ответили мне сразу несколько голосов. – Это ваше Рождество виновато! Еще утром здесь была дорожка! Всегда на Русское Рождество выпадает снег!

Кто-то улыбался, кто-то молчал, но все чего-то от меня ждали.

Я поглядела на их ноги, и всё поняла. Только на мне были высокие, по-зимнему до колена, добротные сапоги. Толпа – вся! – и мужчины, и женщины, была обута в ботиночки.

– Ну да, всегда эти русские виноваты! – пошутил кто-то.

– Ну, раз мы виноваты, – говорю я. – Нам и выручать. Идите за мной.

И стала торить для них в мягком, как лебяжий пух, снеге, тропинку.

И они, не спеша и перешучиваясь на литовском, пошли за мной.

Vilnius Rusia, St. Petersbourg

 

ХЛЕБ

Наверное, в этот час начинают молитву в русских монастырях. Просыпаешься оттого, что словно и тебя позвали, и ты идёшь на этот зов, за своей душой плетешься, слабый и немощный. От неё – силы.

Матушка Серафима как-то сказала мне негромкой своей скороговорочкой:

– Знаете, чего я боюсь? Умру, а помолиться некому будет…

– Как это некому? – удивлялась я.

Не поняла я тогда тревоги её. А она говорила:

– Страшно, когда на земле последняя молитва прозвучит.

И тогда я не очень поняла её слов. Смеялась:

– Да что Вы, матушка Серафима! Не бывать такому! Чтобы кто-нибудь да не помолился!

Посмотрела на меня глубокими синими глазами, словно плат на голову мне накинула – лёгкий, да великий. С ногами укрыл меня. Как тот, который постелила я вдоль ступенек Лавры напротив каменного красноармейца с надписью на странном языке, которого мы не знаем, дав себе слово никогда сюда не возвращаться, пока храм не освятят.

Сочла место это проклятым, поганым, потому, что, когда я тихо молилась, двое мужиков, тащивших, кряхтя и пыжась, какую-то тумбу, ударили меня ею, да так, что до сих пор болит это место и хромаю я с той минуты.

Еще и рявкнули:

– Чо стала-то? Не пройти-не проехать!

– Молюсь я, – тихо так ответила, не споря.

– Молится она! – рявкнули, как ударили.

А зал пустой огромный, хоть на телеге, хоть на тракторе. Это надо было постараться, чтобы человека, одиноко стоящего, так зацепить.

Оглядела я их – маленькие какие-то, корявенькие, черненькие, а лиц не видно.

Всё вьются вокруг этой тумбы, да не даётся она им что-то. Вот и злятся.

Развернулась я и пошла к высоким вратам, не оглядываясь. А сбегая по ступенькам, перекрестилась, правой рукой сняла с себя тот воздушный небесного света плат и опустила вдоль ступеньки, чтобы добрые люди через него не перешагивали.

И, не поверите, лёг этот плат так, словно родился здесь, словно ждали его ступеньки к храму ведущие…

Давно это было. Много лет прошло. И в Лавре нынче по-иному. А случилось так.

Сынок мне приснился и говорит, ни слова не произнося, но я всё понимаю:

– Мама, я кушать хочу.

– Сейчас-сейчас, сыночка! – говорю я ему и побежала куда-то, а там поднос, а на нём не то куличики маленькие, не то что-то на них похожее, белым не то кремом, не то поливкой какой-то – сплошь покрытое.

Беру я поднос этот и бегу к сыночку.

А ему уже лет пять, но стол для него великоват, и помещение какое-то преображенное. Непонятное.

Не то столовку школьную краешком показали мне, не то в храм великий столики светлые внесли.

Но мне не до этого, не до разглядывания.

Подбежала к сыночку-то, а он посмотрел на поднос-то и говорит – опять без слов – говорит-то:

– Это то, о чем я мечтал, мама! Я знал, что ты принесешь!

И личико у него светлое, радостное.

Утром просыпаюсь и бегом в ту самую Лавру. Потому, что поняла, сынок там меня ждал…

Прибегаю, говорю женщинам – так, мол и так… Такое вот приснилось. Сынок у меня голодный. Да только как мне накормить-то? Не на этом свете он, не на этом!

А одна спокойно так говорит:

– Ты, матушка, иди пока записочку за упокой души его подай, а потом к нам, за просфорочкой.

Я так и сделала.

Просфорочку мне дали. В белой бумажке она, как в розеточке. Держу, а что делать, не знаю.

В это время старшая-то возвращается откуда-то из глубины храма, светится лицом-то вся:

– Дай-ка, матушка, просфорочку, я ее к батюшкам прямо отнесу.

Протягиваю я ей, а матушка мне в руки что-то в белой салфетке кладет.

– А это тебе, – говорит. – От батюшек наших подношение. Только съешь сама, птицам не скорми!

Удивилась я такому предупреждению. Но дар приняла. И показалось – не по мне ноша, одной столько! В двух ладонях едва умещается. Прижала к груди, чтобы не рассыпать, гляжу, а матушка та уже убежала.

А мне уходить почему-то не хочется. Брожу меж ликов иконных, любуюсь ли, молюсь ли… Подарение, сестрицей мне переданное, к груди прижимаю, забыла о нем. Только в какой-то момент показалось мне, что руках у меня младенец шевельнулся.

Теплое тельце его живое в руках у меня!

Развернула салфетку, а там хлебушко темный, маленькими квадратиками нарезанный…

Взяла кусочек, положила в рот, вспомнила про строгое матушкино наставление.

Пошла дальше вдоль образов. У кого постою, кому расскажу, а кому поклонюсь просто. И не заметила, как закончился у меня весь хлеб.

Но вот что странно. С тех самых пор стоит мне сложить ладони так же, как тогда, возникает в них отчетливая тёплая тяжесть живого младенца.

12 января

Бывает в сутках такой час между ночью и рассветом, что не успеешь и ресницами взмахнуть, как всё вокруг преобразилось неузнаваемо. Сегодня в такое время и я заглянула. Со Старым - Русским - Новым Годом! Он у порога!

ЭТА НОЧЬ

Эта странная тягучая, как конфета из прозрачной холодной бесконечной тишины, ночь…

Застыли в ней белые облака, беззвёздное небо… Притулились во дворах и около несоразмерные ни человеку, ни его бытованию странно-неподвижные громилы-авто, неподвижно сонны кусты и деревья, и даже Фонтанка, кажется, спит в своих гранитных берегах… А она, эта ночь, всё течёт и течёт куда-то, всё тянется.

И нет ей конца.

Вторично, помимо своей воли, врываюсь я в эту тихую протяжную живую ночь, из бессловесных, беззвучных безликих снов, из небытия, и кажется мне, что давно день, и я опоздала куда-то…

Я бросаюсь на кухню, ставлю на плиту воду для кофе, тщательно мою пару яиц, чтобы сварить для Маруси-Ягодки. Ленинградский кинолог Марина Борисовна, пжившая мне её месячным щенком, предупредила, что никаких спец. витаминов, просто каждое утро – яйцо, сваренное в мешочек.

Но Марусе давно мало одного.

Меня удивляет, что она так крепко спит и даже не проворчала мне вослед, когда я уходила из нашей с ней комнаты.

Да жива ли она?

Я бегу к ней. Нет, всё в порядке, просто тихий глубокий сон.

Возвращаюсь на кухню, – сколько же сейчас времени? – включаю "радиоточку", но и тут тишина…

Иду искать часы, хоть знаю – они остановились – все! – после того, как тебя не стало.

Что-то блеснуло углу. Наклоняюсь – обломок шоколадной керамической бульонной чашки. Когда же она разбилась?

Не помню.

Однажды заметила, что после сгоревших напрочь китайских люстр в коридоре и бра на стенах, стала исчезать куда-то посуда.

От всего фарфора остались две тончайших чашки.

Мы ими почти не пользовались, потому, что кофе в них остывал слишком быстро, но у них было имя.

Мы называли их поющими, так мелодично протяжен, так певуч был их голос…

Куда-то исчезли даже наши парные кружки "от Хозяйки Медной горы" – с удивительными узорами на них.

На твоей был золотой, а на моей зеленый могучий полоз…

Медленно, стараясь не уронить, оттягиваю на себя дверцу холодильника – она тоже сломалась, когда не стало тебя.

Сливок нет. Кончились.

Когда ты был, ничего не ломалось. Ничего не кончалось. Всё было на месте. Всё было в порядке.

Как ты успевал всё подправить так, что я даже не замечала?

Подхожу к окну. Вдоль двора к арке на Фонтанку бесшумно идут двое – мужчина и маленькая девочка с рюкзачком за спиной.

Так сколько же времени?

Все часы в доме стоят. Ах, да, – телефон!

Смотрю, и не верю. 3 часа.

Ночи?!

Не может быть!

И, как канатоходцы, несущие над смертельной высотой длинный тонкий шест, я, чтобы как-то сбалансировать себя, рассыпающуюся между бытием и не –, вспоминаю, что сегодня 12 января, и что Земля неспешно плывёт в потоке идущего к нам Русского Нового года.

 

СЧАСТЛИВАЯ

Нет на свете человека счастливее меня. Нет.

Не шучу. И сглазить не боюсь.

Потом, что это – чистая правда.

Ах, "ёлки-палки пять бизонов"! Для них собирают сейчас по Санкт-Петербургу новогодне-рождественские "ёлы-палы" и говорят, что нет для этих пяти бизонов, сидящих в какой-то счастливой засаде, большего удовольствия, чем получить этот народный дар.

Наверное, это так. Я не спрашивала у бизонов. Но допускаю. Потому, что моё счастье на их похоже.

Шла я – нет! – летала по тропам-дорожкам, зла не видела.

Видела снега на гольцах и подмосковные луга ромашковые, скрывавшие меня по макушку. Даже сестрёнке это не удавалось – её косички золотились над травами.

Видела языческое славянское древнее капище, присаживалась к жертвеннику и удивлялась необъяснимому сходству его с сегодняшними армянскими.

Я собирала в карманы "чертов камень" со склонов гор, залитых обсидианом – черным, сверкающим последом родов Земли-матушки, её землетрясений.

Я обходила краешком все мари и наслаждалась запахом таёжных флоксов, медведи уступали мне свою тропу – кедровки предупреждали их о появлении человека.

Земля принимала меня. Земля открывала мне самое сокровенное. Разве это не есть счастье?

И я шла, кружилась, напевала свои нехитрые песенки-завиточки, не замечая, что вокруг люди, и что не все они бизонны.

А когда я сталкивалась с людьми говорящими, я невольно присаживалась на коленки и слушала, и разглядывала. Иногда минуту, иногда пару секунд. Редко дольше. Потому, что пришло время, когда все мудрые ушли, и надо было ждать, когда они снова появятся.

И они появились. Но их языка я уже не понимала.

Наверное, я сама так изменилась, что ничего, кроме земли, неба и моря, дождей, ветров и солнца уже не слушала. Да, приходили птицы. И надо было их выслушать.

…Иногда по утрам к нам с собакой присоединялся ворон, которого спас еще птенцом от дворовых кошек Лёшкин папа и научил его человеческой речи.

Ворон, шагая рядом с нами по предрассветному парапету Фонтанки, рассказывал, какая трудная пора настала, а стая стала большой. И все хотят есть. Но рябина в Аничковом саду нынче не уродилась… Такое, вот, выдалось нынче лето...

И это всё ещё была моя счастливая жизнь в гармонии и понимании.

А потом дверца захлопнулась, и мне захотелось уйти в черные воды ноябрьской Фонтанки и не возвращаться.

Собака не пустила меня. Она сказала, что пойдет со мной. И я осталась.

Но…

Заметила я, что иногда слова уходят, просто исчезают. И место их заполоняет и давит невыплаканный звериный крик, которому нельзя позволить вырваться наружу.

И тогда я мысленно иду к вам, пробираюсь меж плит и крестов и сижу там, пока не увижу, что пора возвращаться, пора кормить собаку и Ворона. Я нужна им. И потому я – счастливая. И нет во мне зла.

Санкт-Петербург,

12 января 2018

Селёдка под шубой

Моя соседка из соседнего двора ждет первенца. Ему пока шесть месяцев, и до явления на свет еще есть время.

Поэтому Лика его бережет, старается делать добрые дела и чаще улыбаться. Ради него. Чтобы ему там, меж двух времен. был комфортно. Вчера она приготовила какой-то особый новогодний салат и позвонила мне:

– Получился! Хочу, чтобы ты оценила!

Мы обе не пьем. Я – потому, что не умею и учиться не собираюсь, она – ради него, будущего Землянина.

– Заходи, – сказала я.

Вы когда-нибудь пробовали салат по имени "Селёдка под шубой"?

Лика говорит, что все его готовят. От Таллина до Чукотки.

В Вильнюсе мы его не готовили.

О! Какое же чудо эта "Селёдка под шубой" по-таллински!

А петарды снова полетели в ночное-утреннее петербургское небо. Есть еще порох…

И тут по радиоточке грянул гимн! Ура, товарищи! Славься!...

Как хорошо, что мы её провели - она электричество не накручивает.

Мы…

От 2017- го

И опять внезапно запела где-то неподалёку птаха, и посветлело за окнами. И снова показалось мне, что на поводке птичьей трели водит эта малышка за собой небесное светило.

И точно. К полудню немного посветлело, но Город притаился, притих. Ждет праздника. А пока у меня появились в доме чайные розы, и они даже пахнут, словно их только что срезали. Вечер начнется с "Лебединого озера" в Александринке, и всё впереди. Уходит непростой 17-й...

С новым годом, или утренние Брудеры!

Вас никогда не будили в 4-25 утра Новогодней (!) ночи нет? Тогда Вы – счастливчик!

Но если – да, то вы поймете, что испытала я, когда в самую глубину самозабвенного сна ворвалось отвратительное мяуканье домофона, вырвало меня из самых его глубин, пронесло босиком к визжащий сдвоенными сигналами трубке у входной двери и заставило крикнуть:

– Кто?

А в ответ – веселая нетерпеливая женско-девичья разноголосица:

– Оля, Оля! Это ты? А это – мы, Брудеры! Оля, это Брудеры! Открывай скорее!

– Кто-о? – изумилась я.

– Да мы, Брудеры, Оля! Ой, а это дом номер…

– Нет! – говорю я. – Ваш дом на другом берегу реки, за Аничковым мостом направо!

– Ой, извините.

Полусонная прокочевала я на кухню, включила чайник и тупо подумала:

– Что это такое – брудеры?

Не найдя ответа, я снова задумалась: а, ведь, в наш двор без ключа не въедешь, и, не зная кода, не войдешь. Как эти Брудеры вкатились?

И на этот вопрос не было ответа.

По радио всё еще, с прошлого года, гремела какая-то пошлая музычка, а где-то за окном добивали последними петардами новогоднюю ночь. Я заварила кофе.

Ну, здравствуй, Новый Год! С рождением!

РАССТЕГАИ

Сколько раз мы с ней виделись? Точно и не скажу. Обычно вскользь, мимоходом, в "каких-то кого-то" собраниях – кивнёшь на приветствие, улыбнёшься и бежишь дальше. Без необходимости нигде подолгу я не засиживалась: на пустяки времени не было. Такая стремительная была жизнь, и я из неё не выпадала.

Однажды, правда, пригласила Галина нас к себе в гости:

– Лёня из Поморья отличную сёмгу привез. Приходите на расстегаи!

Кто от такого откажется?

Пришли мы. Расстегаи были отменные, но сделаны не по-северному.

У нас пекли их треугольными и закрытыми, так, что весь сок от начинки внутри оставался, не выгорал.

А тут, что-то вроде маленьких пирожков, не застегнутых только. По всем правилам, видимо, на то они и расстегаи!

Но что там форма, когда вкусности они были необыкновенной.

Наверное, Галя вообще была хорошей хозяйкой, раз такое блюдо изготовить сумела, подумала я, не зная, что расстегаи – лишь присказка, а сказка вся впереди…

Угостив нас своим отменным ужином, хозяйка наша достала гитару, и стала тихо наигрывать что-то очень русское, народное.

Подивились мы неожиданному этому наигрышу, но вслух ничего не сказали. Были времена, когда в домах петь перестали, все слушали какие-нибудь зарубежные концерты.

А тут и супруг её Лёня подпевать начал. Потихонечку – так на заре купальщики пробуют кончиками пальцев речную воду. Потом увереннее…

И мягко, в тон ему, включился грудной глубокий Галин голос, всё отчетливее и сильнее вырисовывая редкой красоты мелодию.

И полилась песня…

Мы замерли, не смея нарушить это волшебство.

Так хорошо, так ладно у них получалось, что ясно было, не впервые поют они вместе. И не для кого-то, а для души поют…

За первой песней возникла вторая, третья, да так естественно, словно плели их голоса венки из лугового многоцветия…

И, погруженные в этот луговой бред шмелей и стрекоз, в это далёкое от здешних мест наше лето, чувствовали мы, что песни-то, знакомые, вроде бы, с детства, но звучат совсем по-иному, чем по радио, или на концертах "песни- пляски", куда мы никогда и не шагивали из-за нежилой их пластмассово-фанерной картонности, в которую обращалась вдруг русская песня то по-татарски лишенная всех обертонов, прямолинейная, как лошадиный волос, то еще по-какому-то, когда поют, зажав горло и оставив для песни тонюсенький просвет, и не песня рождается, а жуткий скелет, каким только людей пугать.

…Встречала я людей, уверенных, что только так петь и есть по-русски. Понимали, что лгут, но они же и обучали этому канону в музыкальных школах, и шло по Руси нерусское пение…

Были среди них и сердцем чистые, да обманутые. И эти искренне полагали, что не имеет права русская песня на полнозвучность и многоголосие. Видимо, кому-то там, в верхах, не хотелось, чтобы жила русская песня широко и свободно, кто его знает?..

Но в тот удивительный вечер открылась нам по-новому родная песня, обволокла она нас мягким неповторимым уютом и красотой, увлекала и околдовала на всю жизнь.

И плыла мимо забытая напрочь стылая белая полярная ночь без красок и запахов, белесым туманом занавесившая все окна в мир. Словно бы его и не было.

И за тысячи вёрст от нас, где-то на юге, шумела цивилизация, осколками которой были мы, четверо, заброшенные сюда, на краешек ледяного побережья, со всем, чем она снабдила нас от рождения.

И поэтому, наверное, так волновала нас песня, так увлекала за собой, что отклик на нее, созвучность с нею шел к нам оттуда, где о нас всегда помнили и всегда ждали матери и бабушки наши.

Не бывала я больше в таких семьях. Не случалось.

Один раз повезло. Потому и запомнилось.

Вскоре мы уехали. И так сошлось, что не виделись, не созванивались после вечера этого мы ни разу. Разошлись наши пути-дороги, и даже не скажу, на сколько лет.

А вот когда случилась страшная непоправимая беда в доме нашем, взяла я в руки старый телефонный справочник и увидела их телефон. Набрала. Просто так. Не надеясь, что есть такой телефон, и что те же люди рядом с ним, да и вообще, – вспомнят ли, узнают?

Знакомый голос закричал радостно, будто только вчера расстались:

– Ты где? Вы вообще куда подевались?

– Сержа не стало, – сказала я. – Помолись за него, Галя.

– Как не стало?! Быть не может! Как с тобой связаться?

Я назвала телефон и положила трубку, всё ещё не веря в реальность происходящего.

Значит, не одна я на свете. Не одна. Есть еще кто-то, кто печет русские расстегаи и поёт по-русски наши песни.

 

ФЕВРАЛЬ

Сгинули в небытие цветные небеса, погасли огоньки, дразнящие волшебством детства усталые души.

Брошенной тетрадкой двоечника лежит черно-белый февраль 18-го года на проспектах и улицах Санкт-Петербурга. Черно-белой тишиной, в которой белого еще меньше, чем цветного.

И не светятся окна. Все пытаются экономить. Всё дорого.

Дорого родиться, еще дороже умереть.

Тетрадка двоечника лежит бесприютными черными тропами меж серых сугробов снега и зарытого дворниками в нем льда, смертельного, как невзорвавшаяся граната.

И у большинства один вопрос – на что жить?

А где-то снега... И тайга, которую, говорят, еще не всю украли партнеры-соседи.